Имитация

Ты просто плохо слушаешь, — подумал Габриэль. Он не произнес это вслух, не пошевелил ни единым мускулом, но его мысль была такой отчетливой, такой плотной, что она ударила Мэтта в самый центр его угасающего сознания. Паркман дернулся на подушках. Приборы тревожно пискнули, зафиксировав скачок давления. Старик открыл глаза — на этот раз широко, и в них не было мути, только острое, как бритва, удивление. Габриэль не отводил взгляда. Он позволил своим ментальным щитам, которые он держал десятилетиями, на секунду опуститься. Мэтт провалился в эту бездну. Там не было «тишины». Там был рев. Это не была человеческая боль — горячая, импульсивная, понятная. Это была боль тектонических плит, которые трутся друг о друга миллионы лет. Это был холод абсолютного нуля. Мэтт почувствовал каждый крик, который Сайлар не издал, каждое мгновение, когда Габриэль хотел сорваться и вскрыть этот мир, как консервную банку, просто чтобы прекратить эту бесконечную «правильную» пытку. Это была боль существа, которое осознает свою вечность как бесконечный коридор без окон. У Сайлара не «не болело». У него болело так масштабно, что обычный человеческий слух Мэтта просто принимал этот сверхзвуковой крик за тишину. — Черт... — выдохнул Мэтт, его рука вцепилась в край простыни. — Значит... не часы. — Часы, Мэтт, — мысленно отозвался Габриэль, и его «голос» в голове Паркмана звучал пугающе спокойно. — Но представь, каково это — слышать их тиканье каждую секунду. Каждую. Миллиард секунд подряд. Без права на поломку. Мэтт обмяк. Его взгляд стал мягче. Тайна, которую он пытался разгадать всю жизнь, оказалась намного страшнее, чем он думал. Сайлар не имитировал жизнь. Он нес её как приговор. — Мэтт, — Габриэль заговорил вслух, его голос был тихим и глубоким. — Я никогда не говорил тебе этого. И никому не скажу. Но я благодарен тебе. Паркман едва заметно повел головой.

***

— Помнишь Нью-Йорк? Пустые улицы, тишина, и только мы с Питером... запертые в бесконечном «никогда». Пять лет, которые для нас превратились в вечность. Ты думал, что наказываешь меня. Думал, что одиночество сломает меня или заставит захлебнуться в собственной тьме. Габриэль наклонился ближе, и его глаза на мгновение сверкнули тем самым холодным светом из прошлого. Мэтт провалился в этот разум. И это не была «тишина». Он увидел пустые улицы Нью-Йорка. Ощутил этот мертвый, пыльный штиль, который длился три года. Три года абсолютного одиночества, когда единственным звуком в мире было дыхание самого Габриэля. Мэтт почувствовал, как сходит с ума от этой тишины вместе с ним. Как Сайлар, лишенный стимулов, лишенный «голода», начинает буквально разбирать себя на запчасти, чтобы не исчезнуть. А потом — вспышка. Появление Питера. И еще два года в этой ментальной камере. Мэтт ощутил ту невыносимую, болезненную благодарность, которую Сайлар испытывал к своему единственному сокамернику. Это была не дружба, это было выживание. Паркман захлебнулся этой правдой. Те пять лет, которые в реальности промелькнули за пару часов в подвале, для Сайлара стали фундаментом всего. — Черт... — прохрипел Мэтт, его пальцы вцепились в руку Габриэля с неожиданной силой. — Значит... те пять лет... Ты не ненавидишь меня за них? Габриэль наклонился к самому его лицу. Теперь он не имитировал. — Я благодарен тебе за ту тюрьму, Мэтт. Ты думал, что наказываешь меня, лишая мира. А ты спас меня, подарив мне время. В той пустоте я впервые услышал себя, а не голод. Ты запер монстра, и монстру пришлось стать кем-то другим, чтобы не сгнить в одиночестве. Питер вытащил меня наружу, но это ты... ты заставил меня переродиться. Мэтт смотрел на него, и по его морщинистой щеке покатилась слеза. Вся тяжесть тридцатилетней вины, всё это грызущее чувство, что он «грязный коп», потому что когда-то изнасиловал разум преступника — всё это рассыпалось в прах. — Значит... я не зря это сделал... — выдохнул Мэтт. — Я всегда... всегда боялся, что это был мой самый большой грех. Что я стал как вы... — Нет, — Габриэль сжал его слабую ладонь. — Ты был единственным, у кого хватило смелости дать мне не пулю, а время. Спасибо, Мэтт. За то, что на пять лет сделал меня обычным. Мэтт обмяк на подушках. Его взгляд стал прозрачным, спокойным. Пульс на мониторе начал замедляться — не от слабости, а от какого-то глубокого, завершенного умиротворения. — Ну надо же... — прошептал он. — Самый сложный случай в моей практике... и я его... закрыл. — Закрыл, Мэтт. С отличием, — тихо ответил Габриэль. Паркман слабо улыбнулся. Его сознание начало угасать, но последним, что он почувствовал, была не тишина «часового механизма», а теплое, живое человеческое присутствие рядом. — Имитация... на пятерку... — прошептал Мэтт. И на этом долгом, облегченном выдохе он ушел. Габриэль сидел неподвижно. Он слышал, как в коридоре остановился медбрат, как за дверью замерли шаги. Он продолжал держать Мэтта за руку, глядя на то, как лицо старика разглаживается, становясь молодым и безмятежным. Впервые за десятилетия Габриэлю Грею не нужно было притворяться — он действительно чувствовал потерю.