Имитация

Когда Габриэль отошел от могилы, Дженис Паркман отделилась от группы родственников. Она выглядела постаревшей, хрупкой, но в ее глазах, покрасневших от слез, светилась та самая проницательность, которая годами поддерживала Мэтта. Она подошла к нему вплотную. Питер и Клэр инстинктивно подались назад, давая им пространство. Дженис долго смотрела в лицо Габриэля, словно пытаясь найти в нем черты того монстра, который когда-то разрушил их жизнь, и не находила их. Она видела лишь мужчину с чересчур спокойным взглядом, чье присутствие рядом с Мэттом всегда было источником его самой глубокой боли. — Он ведь сказал тебе, да? — тихо спросила она. Габриэль слегка наклонил голову, не понимая вопроса. — Что он простил себя, — продолжила Дженис. — Он носил этот Нью-Йорк в себе как незажившую рану. Он думал, что сломал тебя, и это делало его сломленным тоже. Габриэль сглотнул. На глазах у всех он оставался каменным изваянием, но Дженис, прожившая жизнь с телепатом, видела, как дрогнули его пальцы в карманах пальто. — Он не просто простил себя, Дженис, — ответил Габриэль. — Он понял, что это был единственный раз, когда он действительно спас кого-то по-настоящему. Не просто вытащил из огня тело, а вытащил... — он замялся, — то, что осталось от человека. Дженис горько усмехнулась и вдруг, неожиданно для всех, протянула руку и коснулась его щеки. Ее ладонь была теплой, сухой и пахла домом — тем самым миром, к которому Габриэль так отчаянно пытался принадлежать. — Мэтт всегда был слишком хорошим копом, — прошептала она. — Он видел преступление там, где было спасение. Спасибо, что дождался его. Спасибо, что дал ему уйти без этой вины. Она притянула его к себе и коротко, почти по-матерински, обняла. Габриэль замер. В этом объятии не было страха, не было подозрения. Было только окончательное признание того, что их общая многолетняя война закончена. — Береги их, Габриэль, — сказала она, отстраняясь и кивая в сторону Питера и Клэр. — Мэтт больше не может присматривать за этой семьей. Теперь это твоя работа. Она развернулась и пошла к сыну, оставив Габриэля стоять у края могилы. Сайлар смотрел ей вслед. Он чувствовал, как на его щеке, там, где только что была рука Дженис, остывает тепло. Это было последнее благословение. Пять лет в ментальной тюрьме дали ему фундамент, но это короткое объявление Дженис дало ему право называться человеком. Он глубоко вздохнул, поправил шляпу и кивнул Питеру. Пора было возвращаться. Часы в мастерской не ждали, но теперь их тиканье больше не было отсчетом срока — это был просто ритм жизни.