Имитация

Сцена первая: На кухне у Дженис Вечер после похорон всегда самый тяжелый. Когда официальные речи сказаны, земля уложена, а гости разошлись, наступает время «бытовой скорби». В доме Паркманов пахло остывшим кофе, старой бумагой и тем специфическим холодным сквозняком, который всегда появляется в доме, где стало на одного человека меньше. Сцена первая: На кухне у Дженис Габриэль стоял у окна на кухне, наблюдая за тем, как Питер помогает сыну Мэтта убирать лишние стулья на заднем дворе. Он чувствовал себя здесь лишним, как идеально отполированная деталь от швейцарских часов, случайно попавшая в коробку с ржавыми садовыми инструментами. Но уйти он не мог. Мэтт запер его здесь этим своим финальным импульсом, этим приказом: «Будь человеком». А люди в такие дни не уходят по-английски. — Он хранил твою визитку, — голос Дженис заставил его вздрогнуть. Она сидела за столом, перебирая содержимое старой жестяной коробки из-под печенья — там Мэтт хранил «самое важное»: чеки, школьные грамоты детей, какие-то старые квитанции. — Какую визитку? — тихо спросил Габриэль. — Из твоей мастерской. Ту, первую, которую ты ему дал. Она лежала в его кошельке за фотографией детей. Габриэль обернулся. Дженис протянула ему пожелтевший прямоугольник картона. Края были обтрепаны, буквы почти стерлись от постоянного трения. — Он доставал её каждый раз, когда сомневался, — Дженис посмотрела на Габриэля, и в полумраке кухни её взгляд был пугающе похож на взгляд Мэтта. — Когда ты делал что-то хорошее, он смотрел на неё и бормотал: «Не верю. Всё еще имитация». А когда ты совершал ошибку, он смотрел на неё и говорил: «Ну вот, я же знал». Эта бумажка была его связью с реальностью. Она напоминала ему, что монстры существуют, и что одного из них он держит на привязи. Габриэль взял визитку. Пальцы ощутили тепло его собственного имени. — И что он сказал, когда положил её туда в последний раз? — Ничего не сказал. Просто спрятал поглубже. Кажется, в тот день он понял, что привязь больше не нужна, потому что ты сам стал своей клеткой. Она встала, тяжело опираясь на стол. — Иди помоги Питеру. И... Габриэль? Не пытайся быть идеальным. Мэтту это всегда в тебе не нравилось больше всего. Просто будь.

***

Сцена вторая: Возвращение в мастерскую Поздней ночью, когда Питер и Клэр уехали, Габриэль вернулся в свою мастерскую. Здесь всё осталось прежним: запах масла, старого дерева и бесконечное, сводящее с ума тиканье. Раньше этот звук успокаивал его. Раньше он был ритмом его логичного, холодного существования. Но теперь тиканье казалось надсадным. Каждый удар секундной стрелки отдавался в висках словами Мэтта: «У тебя там не болит. У тебя там часы». Габриэль подошел к верстаку. Там лежали те самые часы, которые он чинил, когда Паркман зашел к нему за месяц до смерти. Механизм был сложным, капризным. Габриэль взял пинцет, но рука, которая всегда была тверже скалы, едва заметно дрогнула. Он положил инструмент. Сел на высокий табурет. — Пятерка, — прошептал он в пустоту мастерской. — Ты поставил мне пятерку, старик. И что мне теперь с ней делать? Он закрыл глаза и снова вызвал в памяти тот пустой Нью-Йорк. Пять лет ментальной тюрьмы. Он вспомнил, как сидел на ступенях библиотеки в том воображаемом мире и смотрел на солнце, которое никогда не заходило. Тогда он думал, что одиночество — это когда вокруг никого нет. Сейчас, в своей мастерской, окруженный инструментами и воспоминаниями, он понял, что Мэтт открыл ему истинное одиночество. Это когда вокруг есть люди, но ты больше не можешь смотреть на них через прицел или линзу часовщика. Ты должен смотреть на них глазами человека, который знает, что они смертны. Что они уйдут, а ты останешься. Габриэль взял молоток — тяжелый, ювелирный. На мгновение в его глазах вспыхнул тот старый, страшный голод. Ему захотелось разнести эти часы, разнести всё вокруг, чтобы заглушить эту новую, навязанную Паркманом боль. Чтобы снова стать тишиной. Но он просто положил молоток на место. Аккуратно. До миллиметра. Он понял, что «пятерка» Мэтта — это не только признание. Это проклятие ответственности. Мэтт заставил его чувствовать потерю. И теперь Сайлар, бессмертный и всемогущий, сидел в темной мастерской и просто... тосковал. Не по врагу. Не по напарнику. А по единственному человеку, который имел наглость считать его достойным исправления.

***

Сцена третья: Утро следующего дня Через неделю после похорон Питер зашел в мастерскую без стука. Он нашел Габриэля за работой — тот собирал огромные напольные часы для какого-то музея. — Как ты? — спросил Питер, присаживаясь на край стола. — Чищу механизмы, — коротко ответил Габриэль. — Пыль попадает внутрь, время начинает фальшивить. Люди этого не замечают, но я слышу. Питер долго наблюдал за его точными движениями. — Дженис сказала, ты заходил к ним вчера. Помог починить проводку и... — Питер замялся. — И просто сидел с ней на веранде два часа. Молча. Габриэль не поднял головы. — Ей нужно было, чтобы кто-то молчал рядом. Питер, ты слишком много болтаешь. А ей нужна была тишина, в которой нет пустоты. Питер улыбнулся. Он подошел к Габриэлю и положил руку ему на плечо. Раньше Габриэль бы напрягся. Теперь он просто продолжал работать. — Знаешь, — сказал Питер. — Я всё думал о том, что Мэтт сказал тебе в конце. Про имитацию. — И что ты придумал? — Что он ошибся. И ты ошибся. Габриэль наконец отложил лупу и посмотрел на Питера. — Поясни. — Вы оба думали, что ты «притворяешься», пока не станешь настоящим. Но штука в том, Габриэль, что настоящими не становятся раз и навсегда. Это ежедневный выбор. Мэтт просто помог тебе сделать этот выбор окончательным. Он не «включил» в тебе человека. Он просто выключил твой путь назад. Габриэль посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые когда-то приносили столько боли. — Он запер дверь, Питер. Снова. — Да. Но на этот раз он оставил тебя с этой стороны двери. Вместе с нами. Габриэль вернулся к часам. В его голове больше не было рева, не было тектонического сдвига плит. Было только тихое, мерное тиканье. Но теперь это не были «просто качественные часы». Теперь это был пульс. Его собственный.