Взглянуть во тьму

      Юнги медленно спускается с кареты и вдыхает свежий воздух, наполненный ароматами людей, выпечки и цветов. Дворцовый сад простирается, кажется, на всю территорию, и Юнги хочет остаться здесь подольше. Метку легко щиплет, и омега, неосознанно, касается ее пальцами. Мысли путаются, и в глазах стоит образ императора, склоненного над своим рабом. Юнги слегка краснеет, вспоминая о событиях во время своей болезни и до сих пор не знает, как стоит на них реагировать. Джихо всю оставшуюся дорогу пытался обсудить эту ситуацию, но омега отнекивался. Император же, продолжал молча наблюдать, лишний раз к омеге не подходил, боясь отпугнуть.       А у Юнги в памяти всплывают горячие, неадекватно горячие руки, что касались то его лица, то нежной шеи, то талии. Юнги никому не позволил бы касаться себя, но здесь – получив убойную дозу феромона альфы, тянулся сам. Юнги вспоминает ощущение, когда феромон императора, словно яд, проникал в кровь, в кожу, распространяясь чересчур быстро. Юнги помнит то ощущение: с одной стороны жуткая боль от укуса – с другой максимальное облегчение и наслаждение. Юнги, наверно, чересчур часто касается своей яркой чернильной метки, на что Джихо загадочно улыбается. Закрывая глаза, Юнги видит снова лицо императора, что целует его мягко и аккуратно – так, как Джамиль не умел. Внутри, в области живота, от таких мыслей странно теплеет, а омега, никогда не испытывавший подобного – пугается.       — Господин, — мужчина средних лет кланяется, привлекая внимание омеги, — Я главный слуга императора, можете звать меня Мусти. Император приказал мне лично сопроводить Вас в гарем.       Юнги рассматривает мужчину и принюхивается. По запаху понимает, что альфа, но телосложение его чересчур мелкое, он едва ли на полголовы выше омеги, чуть шире в плечах. В левом ухе у Мусти поблёскивает золотая серьга, в его бровях пошла легкая седина, доказывающая, что альфа несёт тяжкое бремя труда уже долгие годы. Однако, спина его сгорблена, и мужчина выглядит слишком закрытым, будто находится ниже своего положения. Юнги вспоминает историю, вспоминает иерархию внутри дворца, чтобы понять, насколько перед ним важная особа.       Юнги кивает мужчине и идет за ним. Джихо всё это время идёт по близости, а омега крутит в ладони браслет, что когда-то ему подарил обладатель чёрных глаз. Юнги чувствует, что лёгкие снова наполнены бергамотом с сандалом. А, возможно, он чувствует этот запах от самого себя?       Пройдя через несколько коридоров, которые казались бесконечными, Юнги вздыхает с облегчением. Глаза быстро-быстро бегают, пытаясь впитать атмосферу этого места. Впитать и понять, ведь теперь это его новый дом… Или новая клетка?       Солнце, пронизывая витражные окна, рассыпает по персидским коврам разноцветные блики, которые, словно драгоценные камни, мерцают в полумраке. Воздух напоен удушливой сладостью благовоний: роза, жасмин, амбра – пьянящий коктейль, окутывающий все вокруг невидимым покрывалом. Это гарем, сердце империи, место, где рождаются мечты и разбиваются надежды, где течет неуловимое время, отмеченное лишь жужжанием мух и шелестом шелков.       Бесконечных коридоров, где на каждом шагу поджидает тайна, ведут в покои, утопающие в роскоши. Резные двери, украшенные золотой нитью, открывают взгляду диковинные узоры на стенах, фонтаны, журчащие тихую мелодию, и мягкие ложа, притягивающие своей неги. Здесь, среди бархата и парчи, обитают те, кого называют «жемчужинами императора», омеги, чья жизнь – паутина интриг и соперничества.       Каждая улыбка здесь – маска, каждый взгляд – попытка разгадать чужие мысли. Слуги, легкие, как тени, скользят по мрамору, разнося разноцветные напитки и фрукты, принесенные со всего обширного царства. Они – глаза и уши своих господ, свидетели их радостей и печалей, хранители их секретов.       В глубине гарема, в самом потаенном уголке, где золотые клетки, наполненные певчими птицами, отражают лучи солнца, отдыхают наложники. Их красота – эталон, их грация – отточенная веками. Они двигаются плавно, словно текущая вода, их голоса – нежный перезвон колокольчиков. Но за внешней безмятежностью кроется напряженное ожидание. Ожидание взгляда повелителя, его милости, его благосклонности.       Но даже в самые страстные моменты, когда ароматы пряностей смешиваются с ароматом юности, в воздухе витает напряжение. Это – напряжение постоянной борьбы за внимание, за привилегии, за место рядом с тем, кто обладает безграничной властью. Гарем – это не просто место обитания императорских омег, это миниатюрная модель мира, отражающая все его страсти, его амбиции и его вечную драму.       — Зулиф! — громко зовёт Мусти, заглядывая в главную комнату гарема, но не заходит. На него устремляют взгляд все омеги, тихо хихикая и пытаясь рассмотреть новые лица, — Зулиф, где твои тощие бёдра носит?       — Здесь я! — из комнаты выплывает стройный омега, высокий и действительно тощий, но все равно красивый. На вид ему лет двадцать пять –двадцать семь, и для главного он слишком молод. Мусти ему легко кланяется, но будто для вида. Темные локоны собраны в тугой пучок, и он настолько пышный, что кажется, будто волосы омеги с его рост. Уверенность омеги идёт вперед него, улыбка сдержанная, но будто говорящая: «я тут хозяин». Глаза лисьи прищуриваются, стоит увидеть новые лица, но Зулиф отвлекается и смотрит на Мусти, — Нормальные бёдра у меня.       — Были бы нормальные – был бы наложником, — отвечает Мусти, и Юнги замечает, как Зулиф на момент теряет свою уверенность, обижаясь, — Это господин Мин Юнги и его помощник Джихо, император приказал разместить их в гареме.       Зулиф подходит, рассматривает Юнги, словно товар к покупке.       — А чего он такой замотанный-перемотанный? Али страшный? Ну-ка сними, — Зулиф тянет руку к вуали, но Юнги отшатывается, как от кипятка, а Джихо выступает вперед, защищая своего господина, — Какой прыткий. Я, Зулиф, главный в гареме. И если тебя привезли сюда – то ты обязан меня слушаться. Какой бы у тебя прежде не был статус, здесь все равны. Пойдешь ко всем, тобой займутся, а второго на кухню служить.       — Не угадал, тощезадый, — Мусти выступает вперед, напоминая о себе, — Император приказал господина поселить в личные покои, Джихо оставить в услужении личном и дать еще двое слуг. И обращаться к господину Мину стоит на «вы».       Зулиф раздувается, как индюк. И Юнги не знает, это из-за обидного прозвища, или из-за того, что не вышло показать своего превосходства. Юнги ладонью успокаивает Джихо, чтобы тот отступил и уже чувствует усталость от этих перепалок и столь долгой дороги.       — Уже поскакал на члене императора? — хмыкает Зулиф и ахает, когда Мусти больно ударяет его о стену, сжимая горло.       — Относись к господину с уважением, иначе я размажу твои мозги по твоей любимой плитке, — грубо произносит Мусти.       — Отпусти его, — произносит Юнги, не любящий видеть насилие. Мусти отпускает Зулифа, и тот пытается отдышаться от испуга, потирая горло, — Мы устали с дороги.       Зулиф выпрямляется, на автомате поправляет свою одежду и подзывает кого-то из слуг. Он коротко отдаёт ряд приказаний одному и потом поворачивается к другому:       — Господина Мина проводите в бани, помогите помыться, отведите к лекарю на осмотр и проведите в третьи покои. Не забудьте накормить. Джихо отправится с другими слугами.       Юнги кивает и позволяет другим бетам его отвести. Многочисленные коридоры опять путают мысли, и Юнги уверен, что никогда не сможет в них разобраться.              ~ ~ ~              Афиру – одна из самых больших империй. Афиру славится своими тканями, специями и богатыми урожаями, а самое главное – своим императором. Ким Намджуну тридцать два года, и именно он из государства сделал империю. С дня восшествия на престол Намджун распланировал каждый свой поход, и уже через десять лет достиг своей главной цели.       Его лицо – высеченное из гранита, не терпящее суеты. Ни одна черточка на нем не выдает сомнения или слабости. Глаза, словно два осколка янтаря, впиваются в карту, где контуры его государства, некогда скромного княжества, теперь раскинулись широкой экспансией. Это – он, Император, чье имя стало синонимом мощи, чья воля – закон.       Его шаги по мозаичному полу дворца – ритмичны и уверенны. Каждый звук отдается эхом в пустых, но величественных залах, напоминая о том, кто здесь хозяин, кто – краеугольный камень этой колоссальной конструкции. Он не ищет похвалы, не жаждет лести. Его единственная страсть – государство. Его единственная цель – его процветание.       Слово его – как удар мечом: резкое, точное, и не подлежащее обсуждению. Если он приказывает, значит, так должно быть. Если он запрещает, значит, путь к запретному перекрыт навсегда. В его кабинете, среди пыльных фолиантов и свежих донесений, кипит жизнь империи. Намджун изучает отчеты о полях, о новых трактатах, о настроениях в дальних провинциях. Каждая цифра, каждая строка – это кусочек мозаики, который он собирает в своем сознании, чтобы увидеть полную картину.       Некоторые называют его суровым. И это правда. Сострадание – роскошь, которую он не может себе позволить, когда речь идет о благе народа. Намджун видел, как слабость губит целые династии, как излишняя мягкость приводит к хаосу. Поэтому он жесток, но его жестокость – это лезвие врача, иссекающего гниющее, чтобы спасти целое. Справедливость для него – не моральный принцип, а необходимый инструмент управления. Намджун требует порядка, и порядок – это то, что он получает, даже если для этого приходится ломать старые устои.       Омеги, дети, семейные радости – все это для Намджуна далекие, почти абстрактные понятия. Его брак – это брак с империей, его дети – это будущие поколения его подданных. Он не тратит время на пустые разговоры, на дворцовые интриги. Его единственное место – здесь, в центре власти, где он, словно гигантский механизм, двигает шестерни государственного управления.       Но иногда, в редкие моменты, когда ночное солнце окрашивает небо в багряные тона, и только огонь в камине освещает его уставшее лицо, можно заметить тень глубокой задумчивости. Это мимолетное выражение показывает, что за стальной маской политика скрывается человек, который несет на своих плечах колоссальную ответственность. Он – Император, и вся его жизнь – служение государству, бесконечная борьба за его величие.       Ким Намджун был младшим из сыновей своего отца. Он видел бесполезное правление старшего брата, видел, как его свергнул средний брат, чтобы также бесполезно править и разрушать их и без того шаткое государство. Намджуну пришлось убить кровного брата и, заняв его место, восстанавливать разрушенную систему Афиру.       Намджуном особо не занимались – никто не думал, что младший сын будет править. Его учителя поясняли только основы, сражению и ведению боя младшего наследника не учили. Папа умер при родах, отец занимался старшими детьми. Единственный, кто хоть как-то пытался помочь – Дарий, наставник альфы, представленный ему к десяти годам. С момента появления Дария – Намджуна стали учить лучше. Дарий над ним буквально издевался: заставлял тренироваться с мечом не менее шести часов в день, целый день учил истории, политике, естествознанию, культуре и языкам – а иногда соединял занятия воедино и наказывал Намджуна за каждую ошибку. И Намджун был ему искренне благодарен, ведь только благодаря такому жесткому воспитанию – он смог чего-то добиться.       Дарий уже сильно постарел – ему пошёл шестой десяток, но Намджун его не отпускает. Дарий остается его главным советником уже долгие годы.       — Чем больше людей ты любишь, тем ты слабее, — часто повторял Дарий Намджуну.       Намджун для себя решил – он никогда и никого не будет любить. Омег из гарема Намджун воспринимал как временное удовольствие и облегчение, никому из них не позволял что-то лишнее, не слушал сладкий голос, не погружался в красоту.       За стенами его дворца – шум жизни, смех, слезы. Но внутри, в сердце Императора, царит абсолютная тишина. Намджун сам возвел вокруг себя крепость, стены которой сложены не из камня, а из стали самоотречения. Любовь – это слабость, это трещина в броне, через которую враг может проникнуть в самое сокровенное. И он, Император, не может себе этого позволить.       Его лицо, вечно суровое, словно вылеплено из камня. Каждый мускул на нем напряжен, готов к отражению любой угрозы. Глаза, подобно острым лезвиям, пронзают собеседника, ища не искренность, а подвох. Слова его – лапидарны, лишены всякой сентиментальности. Он говорит о государствах, границах, армиях, но никогда – о чувствах.       Двор привык к его отстраненности. Слухи ползут, шепчутся о его холодности, о его жестокости. Но никто не смеет поставить под сомнение его решения. Его ум – острый, как клинок, его стратегия – выверенная, как шахматная партия. Намджун видит на три хода вперед, предугадывает ходы противника, и ни одна эмоция не может сбить его с пути.       Ему приносят портреты омег из знатных родов, предлагая ему в мужья. Намджун бросает их на стол, не взглянув. Ему рассказывают об омегах, пленяющих своим обаянием. Джун лишь пожимает плечами. Его единственная страсть – империя.       Иногда, в поздние часы, когда весь двор спит, он сидит один в своем кабинете, освещенный лишь пламенем одинокой свечи. На столе – карты, донесения, чертежи. Намджун изучает их, перебирает, словно драгоценные камни, ища истинную ценность, истинный смысл. И в эти моменты, когда мир затихает, может возникнуть неуловимое чувство пустоты. Но он быстро подавляет его. Пустота – это не боль, это – чистота. Чистота, необходимая для того, чтобы править.       Намджун не ищет утешения в объятиях, не ищет покоя в чужом взгляде. Его сила – в его одиночестве. Его мудрость – в его самоограничении. Он – вершина иерархии, застывший на ней, словно статуя. Сильный, непоколебимый, но и глубоко одинокий. Он – Император, что отверг любовь, чтобы сохранить бдительность. И в этой безжалостной прагматичности – его величие и его трагедия.       Но когда появился ребёнок – выбора уже не было.       Намджун не говорит "люблю". Это слово – слишком хрупкое, слишком эфемерное для грубых рук, привыкших к молоту и мечу, а не к нежным объятиям. Его любовь – это не слова, это поступки, безмолвные, но весомые, как горные вершины. Она – незримая броня, окутывающая его дитя с момента его появления на свет.       Его взгляд, обычно жесткий и сосредоточенный на делах государственных, смягчается, когда он видит маленькое существо, заснувшее в своей маленькой кроватке. Морщинки, прочерченные заботами и долгом, разглаживаются. В эти моменты Намджун – не император, а просто отец. Человек, чье сердце, казалось бы, выковано из стали, бьется учащенно от нежности.       Когда дитя делает свои первые шаги, Намджун стоит рядом, готовый подхватить, удержать. Его голос, обычно властный, становится тихим и ободряющим. Он учит его первым словам, терпеливо повторяя, его пальцы, грубые от работы, осторожно касаются крошечной ручонки.       Намджун балует. Должен воспитывать строже, но не может – только с ним он мягок и нежен, только его он любит чересчур сильно.       Когда ребенок сталкивается с несправедливостью, намджунов гнев вспыхивает, как лесной пожар. Альфа обрушивается на обидчиков с яростью, которая заставляет даже самых дерзких отступить. Это не слепая защита, это – защита долга, защита своей крови, защита будущего.       Вечером, когда мир погружается в тишину, он может часами сидеть у постели спящего дитя. Намджун наблюдает за ним, его дыхание – спокойное и ровное. Это момент истинного умиротворения, когда все заботы, вся тяжесть короны отступают. В эти мгновения он чувствует, ради чего живет. Ради этого хрупкого, но драгоценного существа, которое является продолжением его самого.       Его любовь – это не страсть, не нежность, не ласка. Это – основа. Это – фундамент, на котором будет строиться вся жизнь его ребенка. Это – молчаливое обещание быть рядом, всегда, несмотря ни на что. Это – отцовская любовь, сильная, как его собственная воля, и вечная, как само время.       — Приведите моего Минсу, хочу с ним поужинать, — приказывает Намджун, отрываясь от книги. Целый день без ребенка – и Джун уже скучает.       Намджун ходит по покоям широкими шагами – пытается сократить время. Хочется поскорее прижать своего малыша, своего птенчика, вдохнуть его сладкий фруктовый аромат. Намджуну плевать, что его единственный ребёнок – омежка. Наоборот, император понял благодаря Минсу, что умеет быть и ласковым.       Двери раскрываются и в них влетает маленький трехлетний омежка, почти врезаясь в императора, но Намджун вовремя подхватывает сына на руки, целуя его в пухлые щёчки. Малыш что-то увлечённо рассказывает отцу, а Намджун им надышаться не может. Сейчас он именно отец – не император, не главнокомандующий.       — Император, — омега, зашедший следом, кланяется и улыбается.       Папа Минсу, Бэкхён, смог посетить покои императора единожды, а после этого стал единственным из гарема, кто смог провести с господином течку, в последствии чего забеременел. С момента попадания в гарем – подстраивал цикл, пил какие-то травы, чтобы забеременеть. И когда всё получилось – омега от восторга пищал.       Намджун рассматривает наложника, что в очередной раз разоделся. Намджуну не интересен ни он, ни секс с ним, ни его общество. Но омега подарил ему самое большое счастье – Минсу, и Джун не имеет право относится к нему плохо.       — Проходи, Бэкхён, поужинаем, — император садится на подушки вместе с ребёнком и пододвигает к нему тарелку уткой и рисом, что малыш очень любит. Минсу хватает ложку и начинает аккуратно кушать, а Намджун ему помогает.       Бэкхён мягко улыбается, отпивая немного вина. Омега сдержан, не начинает разговор раньше положенного, ждёт, пока они останутся наедине и молится, чтобы всевышний позволил ему вновь стать папой и родить в этот раз наследника. Намджун занимается лишь малышом, глаз от него не отрывает и даже немного расстраивается, когда крошка начинает зевать.       — Суиль, пусть сына уложат, — отдаёт приказ альфа своему слуге и, чмокнув малыша в последний раз, передаёт ребёнка в руки слуги.       Намджун и Бэкхён ужинают в тишине. Намджун думает, что стоит дать немного ласки этому омеге и чувствует это больше своим долгом, чем желанием. Намджун садится на тахту после трапезы и позволяет Бэкхёну сесть рядом. Омега читает императору какую-то книгу, пока Джун отдыхает, слушая какой-то рассказ, ноне может сосредоточиться. Намджун витает в своих мыслях, пока Бэкхён не замолкает.       — Мой император, — Бэкхён садится у ног Намджуна и улыбается, — Намджун… Меня кое-что беспокоит.       — Говори, — кивает Намджун и открывает глаза, смотря на омегу.       — По дворцу пошёл слух, что вы заключите брак с иноземным омегой, это же неправда?       — Правда. Этот брак выгоден для империи, — отвечает Намджун с ходу.       Омега заметно поник. Намджун же вспоминает, что всего пару недель назад дал согласие на брак с принцем соседних островов. Намджун хотел получить их в свое владение, а местный король согласился сдаться без боя, если император возьмёт его сына в мужья. И император, даже не видя того омегу, согласился, получив территории и хорошую партию.       — Вы его любите…? — дрожащим голосом спрашивает Бэкхён спустя пару минут.       — Нет. Можешь идти к себе, — отсылает Намджун и встает с тахты, направляясь на балкон. Бэкхён кланяется и покидает императорские покои, чувствуя, как соленые слезы градом катятся по лицу.              ~ ~ ~              Запах. Это первое, что проникает в сознание, оседая на языке, щекоча ноздри. Не сладкий, не резкий, но пьянящий, словно экзотический цветок, распустившийся в ночной тишине. Шелка, прикасающиеся к коже, кажутся чужими, слишком гладкими, слишком чуждыми. Это не привычная грубость льна или хлопка. Это – ловушка.       Комната – сама по себе произведение искусства. Стены, украшенные замысловатыми узорами, манят в свой мир, где нет места обыденности. Мебель – резная, инкрустированная, кричащая о роскоши, которую Юнги не может принять. И кровать… огромная, с балдахином, словно ложе истинного господина. Но для него, для этого юного омеги, впервые оказавшего в этом мире, всё это – лишь символ заточения.       Тишина. Она здесь оглушительна. Не та тишина, что дарует покой, а та, что давит, наполняя каждый уголок комнаты своим весом. Юнги слушает. Слушает шорохи за дверью, приглушенные голоса, далекий смех. Каждый звук – как удар молотка, отмеряющий время, которое он проведет в этой золотой клетке.       Сердце бьется быстро, неритмично, словно пойманная птица. Юнги пытается дышать глубже, но воздух кажется густым, насыщенным незнакомыми ароматами, которые мешают вздохнуть полной грудью. Мысли путаются, перепрыгивая от страха к любопытству, от отчаяния к смутной надежде.       Омега смотрит в окно. За ним – невиданный сад, усыпанный цветами, которым нет названия. Но даже красота этого пейзажа не может развеять гнетущее чувство. Это не его мир. Его мир остался там, за этими стенами, среди привычных лиц и знакомых запахов.       Слуга тихо входит, оставляя на низком столике поднос с легкими угощениями. Его движения плавные, почти бесшумные. Он молча ставит еду и отходит к стене. Юнги его присутствие напрягает, поэтому омега просит оставить его одного.       Юнги остается один. Ощущение одиночества, в котором раньше был покой, отдых от Джамиля, сейчас не успокаивает. Юнги – чужой здесь, в этом мире, где красота граничит с опасностью, а роскошь – с неволей. Мин – добыча, ожидающая своей участи, заброшенная в гарем, где время течет по своим, неведомым ей законам.       Омега словно очнулся ото сна. Теперь ему страшно, он не понимает зачем он здесь, что он будет делать. Неужели из одной клетки – он перешел в другую?       В голове слова Зулифа. Его привезли, как наложника, и Юнги боится боли, к которой, казалось бы привык. Но привык-то он к другой, к джамиливой. А тут другой альфа, более крупный, более могущественный. И Юнги не знает, что его ждет.       — Господин Мин, — Зулиф заходит в покои омеги и кланяется очень нехотя, — Император желает Вас видеть.