Взглянуть во тьму

             — Сейчас? — Юнги отставляет стакан с напитком и понимает глупость своего вопроса, — Для чего? — задаёт второй глупый вопрос и приподнимается, подхватывая вуаль со столика. Юнги ее не надевает, но для спокойствия сжимает в руке.              Зулиф впервые видит омегу с открытым лицом. Он нагло разглядывает младшего, словно подмечая каждую деталь. Зулиф понимает, он красив. Но разве нет в гареме кучи омег, что намного симпатичнее?              — Император не сказал. Вероятно, провести ночь, — отвечает Зулиф и ладонью подзывает слуг с нарядами, — Нам нужно Вас подготовить.              В стенах, хранящих тайны и шепот веков, начинается таинство. Это не просто подготовка, это настоящее преображение, где всякое прикосновение, каждый жест несут в себе сакральный смысл, направленный на создание идеального образа для взора самого императора. Сегодня в эту священную комнату, озаренную мягким светом, приведен молодой омега, чья судьба теперь сплетена с волей Империи. Юнги не сопротивляется, но чувствует, что коленки дрожат, а страх окутывает. И Мин, бывший Айшви, готовится к новой боли.              Его тело, еще юное и наивное, но уже отмеченное красотой, тщательно очищается. В теплую воду, настоянную на лепестках роз и жасмина, добавляют ароматные масла, каждый из которых выбран по особым свойствам – для шелковистости кожи, для тонкого, пленительного запаха. Две опытные омеги, чьи руки движутся с невыразимой деликатностью, омывают Юнги, шепча древние молитвы и пожелания благосклонности. Это не просто омовение, это ритуал очищения, смывающий все прежнее, подготавливающий к новому, величественному бытию.              Затем начинается самое тонкое искусство – приведение в надлежащий вид. Его волосы, густые и блестящие, расчесываются в течение долгих минут, и Юнги умоляет не распрямлять кудри, по которым так успел соскучиться. В них вплетают жемчужины, тонкие золотые нити, а затем – особый ароматный эликсир, который, как верят, придает волосам еще большую густоту и блеск. Лицо его, еще не тронутое непонятной косметикой, осматривается с пристальным вниманием. Каждая черточка, каждый изгиб – все должно быть подчеркнуто, но не изменено до неузнаваемости.              Мастера макияжа, чьи пальцы невесомы, как крылья бабочки, начинают свою работу. Они используют лишь самые лучшие, драгоценные пигменты, добытые из редких минералов и растений. Тончайший слой пудры придает коже бархатистость, румяна, нанесенные с мастерской точностью, оживляют щеки, а подводка для глаз, выведенная по древним канонам, придает взгляду глубину и загадочность. Губы окрашиваются в оттенок спелой вишни, обещая сладость и страсть. А Юнги смотрит в зеркало и не понимает, зачем его лицу лишние краски.              Выбор одеяния – еще один важнейший этап. Юнги примеряет несколько нарядов, каждый из которых – произведение искусства. Это не просто наряды, это воплощение роскоши и утонченности. Тончайший шелк, украшенный золотой вышивкой, драгоценными камнями, бисером, струится, обтекая его тело, подчеркивая его изящество. Каждый элемент одежды, от головного убора до расшитых туфелек, тщательно подобран, чтобы создать гармоничный, завораживающий образ.              Наложник. Юнги пробует это слово, услышанное в ходе разговоров старших омег на вкус. И раньше, хотя и мучался от боли, имел хоть какой-то статус. А теперь он опустился до уровня простого императорского раба, что будет ублажать его, когда тот захочет. Юнги успокаивает себя тем, что Чон Чонгук не будет долго с ним возится, что он быстро надоест императору. Внутри разливается странное чувство непохожее на облегчение. Кажется, что от этой мысли становится неприятно.              Юнги стоит перед зеркалом, совершенно преображенный. В его глазах читается смесь трепета, смирения и зарождающейся уверенности. Он готов. Готов предстать перед великим Императором, чтобы стать частью его мира, частью истории Империи. Вся его суть, каждое его движение, каждая черточка его облика – все это искусно созданный инструмент, призванный пленить, покорить и служить.              Юнги ступает по коридорам, что уже искренне ненавидит, и готовится к встрече, наполненной то ли болью, то ли успокоением.              ~ ~ ~              Сокджин глубоко вздыхает, глядя на сад из окна своих покоев. Последний раз он ночевал принцем островов, ведь сегодня он уснет в ложе императора, будучи его супругом. Папа болтает без умолку, обещая счастливую жизнь. Сокджиновы плечи тяжелеют от ответственности: через брак он дарит семье безопасность и место под солнцем, а через него — возможность продолжать службу императору, чтобы дележи власти и устои дворца не поколебались. С самого детства он учился видеть цель за пеленой личной симпатии: в расчетах кроются забота и жесткий план, который вырастил в нём терпение, холодную лояльность и способность держать удар. Омега не представлял, что в двадцать один год будет выходить за императора Афиру.              Сокджин запутался в традициях чужого места, к которому должен примкнуть. Свадьба пройдет по совмещенным обычаям, но от этого не легче. Белый наряд струится по коже, чернильные узоры украшают руки, а длинные черные волосы рассыпаются по спине. Сокджин смотрит на себя в зеркало, поправляет тику на лице, чувствуя, как коленки подрагивают.              Принц сидит у окна, ладони сложив на коленях, взгляд устремлён в дальний свет солнца, что как бы мерцает над далеким королевством. Там, осколок прошлого, осколок бывалой свободы, где Сокджин целыми днями мог гулять по саду, ухаживать за любимой лошадкой, встречаться с мирными жителями. Его грудь поднимается ровно и плавно — дыхание не сбивается, но сердце бьётся негромко, как тревожная песня, которую он пытается забыть.              Сокджин смирился, но не покорился: это смирение — результат долгих размышлений, холодной ясности и тихого непоколебимого решения. Мир, в котором ему приходится делать этот шаг, не обещает тепла; он обещает долги, ожидания и неизбежность роли, которую ему навязывают родовые печати и государственные договорённости. Но Джин выбирает путь, который считает единственно правым в этот момент: ради будущего своей семьи, ради тех, чьи имена ещё не звучат в песнях славы, ради того, чтобы следующее поколение могло дышать свободнее, чем он сейчас.              Комнату наполняет запах воска, свечи горят рыжеватым огнём, и стены, словно старые друзья, слушают его думы. Сокджин говорит с собой не вслух, не выплескивая голос в пустоту, а внутри, там, где собираются судьбы: «Это не праздное решение, а обязанность перед теми, кого я ещё не вижу, кто ждёт моего тишины и силы». Его голос звучит в памяти, холодноват и твёрд, как металлолом, но в нём таится тепло надежды — слабое, но живое.              Его руки, ранее уверенные в движении и выборе, теперь слегка дрожат, когда он касается ткани своего наряда — ткани, которую должны увидеть имперская толпа и печати залов. Сокджин думает о будущем: о смирении как о защите, о ответственности как о компасе. Не радость ему даёт этот шаг, не присутствие любви к человеку, за которого Сокджин выйдет замуж, но необходимость стабилизировать то, что может рухнуть без него. Его смирение — не рабство, а обещание быть сильным на виду у мира, чтобы укоренить росток надежды в серых годах.              И всё же в глубине души он ощущает холодный лёд страха: если путь этот окажется ошибочным, если слова на языке чужой империи станут тяжким ярмом — кто будет держать его за руку в темноте? Но сейчас Сокджин выдыхает терпение и выпускает его в пространство комнаты, будто птицу, чтобы она нашла путь к свету. Джин закрывает глаза на миг, чтобы не видеть чужих лиц, не слышать чужих голосов, и снова вдыхает — ровно, медленно, без суеты. В этом молчании рождается намерение — твёрдое, непоколебимое: он будет тем плечом, на которое можно опереться, чтобы семья не потеряла своё место в мире, и чтобы будущий день, каким бы ни был, начинался с его решения и его силы.              Сокджина зовут на праздник. Омега натягивает улыбку, примеряя роль супруга императора всей Афиру. Папа дает бесячие наставления, от которых хочется закрыться на семь замков.              Солнце, проникая сквозь тонкие резные оконные решетки, отбрасывает на полы дорогих ковров причудливые узоры, сплетенные из света и тени. В самом сердце Афиру, в золоченой гостиной, где воздух напоен ароматами редких цветов и благовоний, сегодня царит особая, торжественная атмосфера. Это не просто очередной день, это праздник, знаменующий новое сплетение судеб – день, когда одно государство присоединяется к другому, более могущественному, жертвуя жизнью Сокджина.              Юные омеги, облаченные в шелка и бархат, украшенные драгоценностями, с трепетом наблюдают за происходящим. Их глаза, словно звезды, отражают мерцание светильников и блеск вышитых золотом одеяний. Они шепчутся, обмениваясь взглядами, полными одновременно любопытства и легкой зависти. Каждый из них мечтает о такой же судьбе, о внимании владыки, о собственном месте под этим величественным сводом. А Сокджин, что еще не видел будущего супруга – готов был уступить место любому.              В центре внимания – главный герой дня. Он восхитителен. Его лицо, обрамленное локонами цвета воронова крыла, сияет чистотой и нежностью, но в глазах уже читается зарождающаяся уверенность. На нем –наряд, расшитый жемчугом и самоцветами, такой легкий, что кажется, будто он соткан из лунного света. Его руки, тонкие и грациозные, украшены узорами хны, каждый штрих которого – пожелание счастья и благополучия. Сокджин движется с достоинством, свойственным тем, кто исполнен ожидания и надежды.              Из глиняных сосудов доносятся звуки музыки. Флейты разливаются мелодиями, то тихими и плавными, как течение реки, то зажигательными и виртуозными, заставляя двигаться тела в танце. Опытные танцоры, чьи движения отточены годами, исполняют завораживающие номера, их тела изгибаются в ритме музыки, рассказывая истории любви, страсти и верности. Мастерство их движений приковывает взгляд, заставляя забыть о времени.              На низких столиках, устланных скатертями из парчи, возвышаются пирамиды фруктов, сладостей и изысканных угощений. Аромат меда, фисташек и розовой воды смешивается с запахом кофе, подаваемого в маленьких, искусно расписанных чашечках. Слуги, ловкие и бесшумные, перемещаются по залу, предлагая гостям напитки и угощения, их движения – словно отточенный ритуал.              — Ваш брак с императором заключен, — сообщает Сокджину пришедший слуга. Сокджин глухо вздыхает, теряя на минуту маску удовлетворенности и сосредоточенности. За ним неотрывно следят глаза того, чьё сердце разбивается на осколки прямо в этот момент.               Праздник продолжается. Смех, музыка, танцы – все сливается в единую симфонию радости. Омеги, освободившись от дневных забот, наслаждаются моментом, пьют сладкое вино, общаются, делясь радостью. Это не просто свадьба, это ритуал, где переплетаются пожелания, где рождается новая семья, в которой будут рождаться новые жизни, продолжая древние традиции. В воздухе витает магия, магия зарождающейся любви и прочного союза, призванного украсить и укрепить этот уединенный мир, где каждый омега – часть великого дворцового ансамбля.              Сокджин поднимается – за ним папа и слуги. Старший слуга ведет по коридорам, чтобы позволить супругам встретиться и разделить ложе, завершив единение душ и тела. Внутри всё сжимается от страха, и все расказни про императора всплывают в голове. Жестокий, грубый, вспыльчивый. Сокджин чувствует нутром, что эта ночь изменит многое и пытается подготовиться к боли, которая должна последовать за единением тел.              Сокджин замирает у массивных дверей в покои императора. Он не спешит войти, теребит рукава своего наряда.              — Покажи ему всё, на что ты способен. Будь ласков, послушен. И не забудь, что нам нужно доказательство твоей невинности – отвезти в Ваирих и рассказать всем, что ты чист.              Сокджин чувствует, как сердце начинает биться чересчур сильно, мурашки бегут по телу. И когда двери открываются – омега забывает, как дышать.              ~ ~ ~              Чонгук чувствует, как внутри становится как-то тревожно. Он осматривает себя в зеркале, поправляет волосы и кусает внутреннюю сторону щеки. Что за бред, что он делает? Альфа меряет собственные покои большими шагами и насчитывает странные числа. Чонгук думает пересчитать вновь, но отвлекается на открывающуюся дверь. Увидев папу вместо Юнги, немного грустнеет, что не уходит от любопытных глаз.              — Сынок не рад меня видеть? — Амин подходит с улыбкой, выглядит он сегодня по-особому красиво: светлые локоны нежно обрамляют лицо без единой морщинки, а наряд светло-голубого оттенка подчеркивает стройный стан, и Чонгуку не хочется, чтобы кто-то помимо омег видел папу таким, — Я соскучился, а ты меня не навещаешь, хотя раньше по приезде всегда шел ко мне.              — Конечно рад, просто дела не ждут... — Чонгук слегка склоняет голову на автомате, целует ладонь папы и приглашает присесть.              — Я ненадолго. Сегодня в честь твоего возвращения устроим праздник и в гареме, и в твоих покоях, — произносит Амин и крутит какую-то бутылочку с бурой жидкостью в руках.              — Я не хочу праздника у себя, а вы отмечайте... — Чонгук поглядывает на дверь, и Амин ухмыляется. Уже наслышан о том, кого сын привез с собой, о том, что позвал к себе, вот почему нервничает: не понимает себя.              — Значит ты его нашел? Того, кто заставляет сердце порхать...              Чонгук слегка улыбается, вспоминая Юнгиевы глаза, его аромат, смущенную улыбку. Помнит ли он их поцелуи, помнит ли ласку, что император дарил тому, к кому тянется сердце? Чонгук не верил в любовь с первого взгляда, но Юнги – живое доказательство. Чонгук скучает по нему, когда омеги нет рядом, скучает, если не может просто на него смотреть. И эти чувства столь запутаны и непонятны, что император огромных территорий, простирающихся на полмира, человек, кого бояться при одном упоминании – чувствует себя слабым из-за юного омежки с аметистовыми глазами.               В одно мгновение, где только что была обыденность, возникает иное измерение, наполненное светом и смыслом. Чонгук видит Юнги, и мир вокруг замирает, становится приглушенным, как будто все звуки и движения отступают, оставляя лишь его одного в центре вселенной.              Его сердце начинает биться быстрее, отстукивая неровный, взволнованный ритм. Это не просто ускорение, это целый оркестр, играющий новую, неведомую мелодию. Смотря на омегу, Чонгук чувствует, как по телу разливается тепло, нежное и всеобъемлющее, которое обволакивает его, словно мягкое одеяло. Глаза, которые теперь не могут оторваться от его лица, видят в нем нечто совершенно особенное, нечто, что заставляет его душу трепетать.              Это ощущение похоже на давно забытое знание, на пробуждение чего-то глубоко внутри, что всегда было там, но ждало своего часа. В его взгляде, в изгибе его губ, в очертаниях его фигуры Чонгук находит отражение своих самых заветных мечтаний, своего идеала. Это настолько внезапно и сильно, что ум отказывается воспринимать реальность, которая до этого момента была так привычна. Чонгук не понимает – как будет жить без Юнги.              Воздух вокруг словно наполняется едва уловимым ароматом гибискуса. Каждое юнгиево движение, каждый жест кажется ему совершенным, исполненным изящества и естественности. Это чувство наполняет Чонгука одновременно тревогой и предвкушением, желанием узнать Юнги лучше, быть рядом, разделить этот момент.              Чонгук чувствует себя так, будто нашел недостающий кусочек пазла, который идеально встает на свое место. Всё обретает новый смысл, новую глубину. Это словно мгновенное узнавание, чувство, что Чонгук знает его всегда, хотя видит впервые. Это чистая, беспримесная эмоция, которая парадоксально сочетает в себе волнение, нежность, благоговение и абсолютную уверенность в том, что этот взгляд изменил всё.              — Ясно, конструктивного разговора не выйдет, — Амин хмыкает, видя влюбленные глаза Чонгука, что якобы разглядывают стены. Старший омега наливает в ложку бурую жидкость и тянет ко рту Чонгука, — Пей.              — Что это? — уточняет Чонгук, отшатываясь от ложки.              — Какая тебе разница, пей давай! — Чонгук вновь остраняется от противнопахнущего лекарства и поднимается на ноги, отступая на пару шагов.              Амин возмущённо подскакивает и догоняет Чонгука, но лекарство расплескивается на ковер. Амин пыхтит, пытается поймать сына, что убегает от него. Ну, как убегает, просто быстро ходит. Эти догонялки выглядят так по-идиотски в голове Чонгука, но он все равно не уступает. Амин загоняет его в угол, вспоминая детство сына, когда также бегал за ним, чтобы дать сироп от кашля. Чонгук приподнимается на носочки, и Амин чуть ли не подпрыгивает в попытке залить в Чонгука лекарство.              — Я не выпью, пока ты не скажешь, что это, — упрямится Чонгук, точно, как в детстве.              — Ты думаешь, что твой папа может желать тебе зла? — уставший от прыжков Амин садиься на тахту и смотрит на бутылочку, где уже и половины лекарства нет, — Это настойка для альф, чтобы повысить их плодовитость. Все омеги и так пьют свое лекарство, но все равно не беременеют, значит проблема в тебе.              — У меня все нормально, — обиженно бурчит Чонгук, хмуря брови. А Амин вспоминает его маленького с такой же обидой на сироп от кашля, который все равно пришлось выпить.              — Нормально у него. Омеги посещают твои покои с двенадцати лет, и где же наследник? — Амин закупоривает бутылочку, надуваясь от обиды. Чонгук сдается и садится рядом, приобнимая родителя за плечи, — Милый, ты ведёшь себя так, будто будешь жить вечно. Твой отец умер, я умру, ты когда-нибудь умрёшь. И что будет с империей? Кто будет править? Афиру поглотит нас в первые же минуты после твоей смерти, если не будет наследников.              Чонгук сдается. Горькая настойка неприятно ощущается на языке, но папина улыбка смягчает. Бутылочка остаётся на рабочем столе, а папа покидает комнаты, подмигнув и пожелав хорошей ночи.              ~ ~ ~              Император стоит у балкона, пальцы стягивают перчатку, как будто тащит за собой тяготы тронной власти. Жестокий и властный, Намджун привык расправляться с сомнениями так же безболезненно, как и с врагами на поле боя. Но в этот момент небо за стеклом кажется ему другим — проступают оттенки, которых он не привык замечать: полусырые линии сооружений дворца, запах свежескошенной травы за стенами, шепот приближенной охраны, словно голос, который не подчиняется его воле. Намджун слышит, что двери отворяются и, обернувшись, с трудом удерживает рот закрытым.              Его взгляд падает на лицо омеги, его супруга, которого до этого момента Намджун и видеть не хотел, а сейчас жалеет. В первый миг все вокруг замирает. Омежьи глаза — спокойные, как ясное озеро после грозы, но в глубине отражается огонь, который он редко позволяет себе распознать. Намджун рассматривает омегу, делает шаг вперед и видит: каких сил младшему стоит удержаться на месте, а не отступить ближе к стене, и альфа слегка улыбается. Намджун втягивает носом его аромат, приучая себя к нему. Сочный фруктово-ягодный запах из нот ананаса, яблока, спелой черной смородины и бергамота. Намджун пытается понять: что из этого парфюм, масло, а что родное. Он подходит ближе, омега склоняется в поклоне своему императору, и Намджун отмечает: смородина. Теперь этот аромат фиксируется в голове густой и сладкий запах первых осенних дней, напоминающий о тяжёлых ягодных гроздьях, склонившихся к самой земле.              Намджун пробует его имя на вкус. Сокджин. Это имя оседает где-то на подкорке сознания, и Джун вспоминает значение «стать великим сокровищем, ценностью». Намджун уверен, этот омега станет его главной ценностью.              Намджун понимает, что не ищет в омеге слабости, не ищет в нем уступок, не ищет того, что могло бы поколебать его авторитет. И все же в этом неожиданном мгновении появляется то, чего Намджун не знал, что может существовать: трепет человека, который способен любить, не потому что любит — а потому что не может иначе. И Намджун боится принять это странное чувство, появившееся совсем не вовремя и не кстати.              Брак заключен не ради тепла и уютной стороны быта, а ради империи — чтобы укрепить корону и престол, чтобы дымка интриг и внешних угроз не стала трупом его власти. Но Сокджин входит в его жизнь как новый шторм: не предрешенный порядок, а буря, которая ломает привычные стены. Намджун держится за сдержанность на уровне боли, как за меч, что никогда не опускается ниже пояса. Намджун не любит и не умеет доверять легко, и тем не менее в его присутствии он ощущает себя не столько императором, сколько человеком, который вдруг обнаруживает, что может быть уязвим.              — Повелитель, — голос омеги нежный, мягкий. Намджун отвлекается и рассматривает красивое лицо и до безумия пухлые губы. Альфа до безумия хочет попробовать их на вкус, коснуться тёмных прядей и ощупать светлую кожу.              — Садись, — Намджун указывает на подушки возле стола, на котором разложены различные явства.              Сокджин проходит вглубь покоев и послушно усаживается на подушку вслед за своим императором, своим мужем. Омега был уверен, что сразу придётся ложиться в постель с незнакомым альфой, но что-то идет не так. Сокджин чувствует, как трясутся коленки, усаживается удобнее, проговаривает в голове все наставления.              Император большой. Именно так его называет Сокджин в своей голове. Альфа чересчур крупный, вдвое, кажется, что даже втрое, больше хрупкого омеги. Джин неловко поглядывает на свое отражение в большом зеркале, глядя на главный для него, как для омеги, изъян – широкие плечи. Сокджин переводит взгляд на Намджуна и успокаивается.              — Ешь, — коротко произносит альфа. Да, беседы с ним, как с мужем, будет вести тяжко.              Сокджин отшипывает пальцами немного мяса и отправляет в рот. В голове папины наставления: «не показывай характер, будь послушен, не позорь семью». Сокджину это претит, он уже представил свою жизнь, где будет каждый раз по зову императора бежать и греть ему постель, терпеть, когда муж не захочет быть с ним и будет делить ложе с кем-то из гарема, рожать как можно больше. Сокджин для императора будет словно украшение.              Император молчит. Он пьет вино, ест что-то со стола, но постоянно поглядывает на супруга, стараясь скрыть очарование и искренний интерес. Намджун боится напугать омегу, что, наверно, даже замуж не собирался, пока ему не выкатили такие условия.              — Ты боишься меня? — спрашивает Намджун, когда, потянувшись к орехам, столкнулся с нежной ладонью омеги, который как от кипяченого масло отстранился.              — Мой повелитель, — Сокджин рассматривает свои ладони, — Я Вас не боюсь, просто… не понимаю, как правильно вести себя, — Сокджин склоняется, но Намджун, жестом руки, позволяет говорить побольше, — Я… иноземный ведь, для ваших мест. У Вас другие обычаи, порядки, правила, и сколько это не учи – тяжело понять. Невозможно подготовиться за два месяца к полной смене жизни, стать супругом могущественного императора, его поддержкой и покоем. Я… беспокоюсь, что не справлюсь, — Сокджин с трудом сдерживает слёзы, весь сжимается, понимая, то наболтал лишнего. Уже чувствует, как отругает папа, когда узнает, — Простите, мой господин…              — Успокойся, — Намджун пересаживается ближе к омеге. Он берет его за подбородок и мягко, едва ощутимо, касается пухлых губ своими. Сокджин распахивает глаза от удивления и не знает, как реагировать, — Ты стал супругом императора Афиру. Ты – мое представление. Ты – мой главный омега. Омега империи Афиру. За стенами – я твой император. В этих покоях – я твой альфа. Намджун.              — Намджун… — тихо произносит омега, повторяя имя императора, что казалось запретным.              Император улыбается и кивает. Омега, поддаваясь эмоциям, испуганно тянется к альфе машинально, вдыхая его аромат. Намджун пахнет морем с легкой цитрусовой ноткой, и Сокджин вспоминает, как сидел на берегу у воды с чашкой лимонного лукума. Намджуна тоже тянет к омеге, будто внутренние сущности принимают друг друга сразу же, без притирок. Джун тянет, эмоциям не поддается и продолжает вести разговор с Сокджином. Они обсуждают всё: малыша Минсу, жизнь императора, омежьи будни на Ваирихе. Слуги слоняются туда-сюда, то и дело, принося новые угощения и напитки. Намджун Сокджином очарован. Омега не только красив, но и умен. Размышляет и о политике, и о жизни, чувствах. Намджун готов слушать его часами и даже не думает о том, что должны соединиться их тела. Ведь души будто бы уже склеились.              — Нет простыни до сих пор? — раздаётся вопрос из открывающихся дверей.              Намджун вскидывает брови и смотрит на сжавшегося омегу в своих руках. Омега, что только что чувствовал комфорт в крепких объятиях альфы, поднимается и отдаляется от императора. Он начинает нервно теребить рукава белого одеяния. Намджун злится на то, что напугали его мужа чем-то. Альфа поднимается и подходит к страже.              — Что хотят? Почему стоят возле моих покоев уже третий час? — Намджун нервничает, не желая отрываться от супруга. Слуга мнется, кляняется.              — Император, у них обычай о невин…              — Нет, — Намджун не разрешает даже закончить. Он совсем позабыл про варварский обычай, где омег рвут до крови в первую ночь, а потом выставляют это на всеобщее обозрение. Намджун в своей империи видеть этого не хочет, а в своих покоях тем более, — Я запрещаю: никто не будет стаскивать из-под нас простынь и что-то кому-то доказывать. Прогнать прочь.              Намджун возвращается в основные покои и замирает на месте. Сокджин уже снял верхнее одеяние, остался в нижнем. Омега ходит смущенно по покоям, укладывает одежды на тахту, выпутывает тику из прически и кладёт следом. Сокджин разворачивается, и по его лицу видно: как сильно он стесняется своего положения. Омега широким шагом подходит к императору, поднимается на носочки и не дотягивается. Он цепляется за шею своего мужа заставляя его немного опуститься и обхватить крепкими, сильными руками тонкую омежью талию. Сокджин тянется к альфе, неловко и чересчур неумело целует его. Намджун даже не отвечает – не понимает резкий порыв. Император отстраняется, но продолжает удерживать омегу за талию, чтобы тот не упал.              — Душа моя, — вырывается у Намджуна, когда он смотрит в красивые глаза, что пытаются найти поддержку. Сокджин слегка дрожит, боится, — Я не коснусь тебя, если ты не готов, — произносит свои слова, не веря в них.              — Я стал супругом императора Афиру. Я – ваше представление. Я – ваш главный омега. Омега империи Афиру. За стенами – Вы мой император. В этих покоях – Вы мой альфа. Намджун, — Сокджин повторяет слова императора, сказанные им пару часов назад. И Намджуна срывает.              Единение душ и тел наступает не через страсть, а через общую тишину и доверие. Альфа и омега стоят рядом в полутьме комнаты, и воздух наполняется тихим обещанием. Их дыхание становится единым ритмом, будто две мелодии, сыгранные на одном инструменте. С каждым мгновением границы между ними стираются: ладони находят тепло чужой кожи, сердце ищет свое отражение в чужом взгляде. В этом моменте слова кажутся лишними; достаточно взгляда, чтобы понять мысли, достаточно прикосновения, чтобы почувствовать намерение души прийти ближе.              Намджун медленно подводит полуобнаженного омегу к кровати. Сокджин послушно опускается на нее, смотрит на альфу снизу-вверх, в прочем, как и всегда. У Джина стучит сердце без остановки. Намджун снимает с себя кафтан и, уложив омегу на постель, нависает над ним скалой. Альфа опускается к его губам и нежно целует, удивленный способности на такие чувства. Сокджин отвечает на его близость мягкостью и силой вместе, и в ответ Намджун чувствует, как сокджинова вера в своего альфу становится его собственной опорой. Комната будто дышит вместе с ними — стены помнят их разговоры, их смех и тревоги, что были всего полчаса назад, теперь же сохраняют ещё и шепот смирения, радость и благодарность за то, что стали одним путём. В этом единении нет побеждённых и победителей, есть только союз — неразделимый, постоянный, живой.              По мере того как ночь темнеет за окнами, они узнают друг друга заново: в каждом касании — уверенность блока, в каждом взгляде — обещание быть рядом и в часы тишины, и в шумной суете дней. В конце концов остаётся чувство, что дом стал вместилищем их дыхания, что любовь стала местом, куда они оба возвращаются снова и снова, чтобы найти там себя обновлёнными.              Сокджин дрожит от испуга, когда понимает, что полностью обнажен. Намджун выцеловывает его шею, упиваясь ароматом смородины, и омеге страшно глянуть на его нижние брюки – единственное, что скрывает наготу. Сокджин цепляется за крепкие руки, чувствуя, как перекатываются мышцы. Намджун опускается ниже, к бедрам, и Сокджин готов выть.              — Душа моя… Ты не касался себя?              Сокджин густо краснеет, чувствуя как раздвигают его ноги. От заданного вопроса хочется закрыться. Сокджин был готов к чему угодно, но не к таким разговорам.              — Мне… — омега с трудом произносит слова, чувствуя горячее дыхание вблизи промежности, — Сказали, что если готовиться – то у Вас могут быть сомнения.              — Душа моя… — Намджун тепло улыбается, целуя внутреннюю сторону бёдер, — Пару пальцев с альфьим естеством не сравниться.              Намджун приподнимается и вновь целует омегу, отвлекая. Он собирает пальцами малое количество смазки, растирает меж пальцев и медленно вводит один в младшего. Намджун аккуратно ощупывает стенки, ласкает, ищет нужную точку. Сокджин, что только приспособился к поцелуям – сбивается, чувствуя новые ощущения. А Намджун, что раньше с омегами не церемонился – едва держится.              Намджун ласкает его долго, медленно добавляет по пальцу, нащупывает нужную точку и массирует ее. С сокджиновых губ слетает стон, и Намджун опускается к ним, продолжая терзать. Он массирует, расстягивает чувствительные стенки, заставляя омегу уже дрожать от удовольствия, и когда омега начинает выделять побольше смазки – останавливается. Пальцы покидают нутро, и Намджун приподнимается, упираясь локтями по обе стороны от головы омеги. Сокджин чересчур громко постанывает и смущается собственных эмоций, машинально вскидывает бедра, чувствуя, как в чувствительную ложбинку упирается что-то более масштабное.              — Не бойся, душа моя, — тихо шепчет Намджун, — Будет немного больно, но крови не будет, я обещаю.              Сокджин верит. Сокджин тонет в ласке и даже не замечает тонкую грань между легкой болью и удовольствием. Сердце бешено бьется, и Сокджину тяжело дышать, Намджун всё глубже проникает и делится своей, пока очень маленькой, но все же любовью. Внутри всё распирает, а тело дрожит от каждого движения. Намджун в него вгрызается, ласкает без остановки, мучая, но ни на секунду не переставая видеть лицо мужа. Он целует его, успокаивает и не может себе позволить перевернуть омегу к себе спиной – как делал это с наложниками. Сокджин для любви и ласки, и Намджун сделает всё, чтобы дать этому омеге всё. С каждым толчком, с каждым новым стоном – становится всё жарче, всё тяжелее сдерживать себя. А Намджун, наконец, понимает чем отличается секс от занятия любовью.              ~ ~ ~              Юнги входит в покои императора вместе с Зулифом и кланяется. Император разворачивается, улыбается, оглядывает омегу. Юнги неловко отступает на полшага назад, но Зулиф подталкивает обратно. Чонгук подходит ближе и рассматривает омегу, цепляясь за метку на шее.              — Зулиф, больше не нужно одевать моё сокровище в чёрный цвет, — Чонгук скептически рассматривает черный наряд с желтыми элементами, что хоть и красит фигуру, но выглядит слишком траурно, — И макияж этот…ни к чему.              — Как прикажете, — Зулиф кивает, и Юнги поглядывает на него. Зулиф украдкой смотрит на императора, будто их что-то связывает, но вот Чонгук не смотрит на него в ответ.              Чонгук отсылает Зулифа и подходит к Юнги. Покои императора заполнены холодом мраморных стен и тонким ароматом ладана, совмещенных с запахом альфы. Юнги стоит у самого входа, руки сжатыми узлами, словно они пытаются удержать дыхание. За занавесами мерцают свечи, и каждую секунду свет колеблется, как тревожный пульс в груди. Юнгиевы глаза просматривают залу — в ней чужие лица, чужие решения, чужие ожидания — и каждый взгляд режет словно нить. Омега знает, что путь здесь выложен договорённостями и обменами, где слова тяжелы, как броня, и каждое движение может быть воспринято как знак. В мышцах зудят напряжение и нетерпение: страх боли, страх наготы перед чужими взглядами, страх забыть себя в роли, которую ему навязали. Юнги дышит медленно, пытаясь распутать клубок тревог, который сжимает горло и сковывает плечи. В сердце — холодное ясное решение: выстоять — не ради славы, а ради собственной крошечной свободы, которую можно сохранить, только не подвигнувшись ни на шаг к тому, что может причинить боль. Юнги считает каждый тик часов, словно шаги судьбы, и каждый тик напоминает: не забыть себя, не потерять голос внутри, хотя вокруг шепчут и зовут к исполнению чужих желаний.              Чонгук нежно касается его губ своими. И Юнги чувствует одновременно и радость, и страх новой клетки.