Взглянуть во тьму

      Зулиф потерянно оглядывается по сторонам, выходя из имперских покоев. Внутри неприятно щемит – боль давних лет ощущается чересчур свежо и ярко. Зулиф чувствует, что сердце сначала бьется слишком быстро, а потом затихает – будто и вовсе остановится. Парень оборачивается на покои и спотыкается об кого-то. Зулиф машинально кланяется и извиняется.              — Ты в порядке? — Мусти придерживает Зулифа за талию, и юноша выпутывается, толкая старшего.              — Тебя не беспокоило это днем, — зло отвечает Зулиф и поправляет пышный пучок, чтобы ни одна деталь не выбивалась из образа главного в гареме, — Юнги в покоях. Когда закончат – дай весточку, я его проведу.              — Прости, что сделал тебе больно, — Мусти хватает Зулифа, когда тот собирается бежать. Мусти мягко проводит пальцами по нежной шее со своими следами, а Зулиф затихает. Альфа гладит его по талии, по щеке и тянется поцеловать, но встречается с отталкивающими руками и последующей пощечиной. Мусти прикладывает ладонь к горящей щеке и следит за удаляющейся стройной фигурой. Альфа ухмыляется и ступает в свои комнаты.        ~ ~ ~              Тэхён скучающе покачивает бокал с вином, опускаясь чуть ниже, позволяя горячей воде обволакивать тело полностью. Масло лаванды немного успокаивает, но семенящие вокруг слуги бесят. Один из них ставит поднос фруктов, другой подливает вино, третий массирует кожу головы, одновременно промывая темные кудри. Тэхён прикрывает глаза на минутку, а в ушах звоном отзываются слишком шумные шаги, шепот слуг, звон посуды друг об друга, и все это чертовски раздражает.              — Вон! Все вон! — с психом вскрикивает Тэхён, усаживаясь в ванной.              Слуги откланиваются и выходят. Нрав своего господина они прекрасно знают: не выполнят – попадут под горячую руку. Тэхён пытается насладиться тишиной, но дурацкие мысли лезут в голову, забивая ее. Омега с громким всплеском воды поднимается из ванной, и подходит к зеркалу. Влажное тело будто бы сияет, и Тэхён рассматривает свое отражение. Стройный стан, что все называют идеальным. Форма бедер подходит для вынашивания детей – единственное, что от него требуют. Но Тэхён цепляется взглядом за длинный и уродливый, но уже посветлевший шрам, тянущийся по всему низу живота.              Тэхён отжимает волосы и закутывает тело в полотенце. Он всегда знал, что идеален. Темные, словно смоль волосы, доходящие до плеч, слегка завивались, создавая прекрасные локоны, обрамляющие нежное лицо; пронзительный взгляд притягивал к себе, а пухлые губы заставляли влюбляться с первого взгляда. Тэхён был таким правильным омегой внешне, что сватовство шло одно за другим.              Тэхён осушает бокал вина и продолжает себя рассматривать. Ему всего девятнадцать, но он уже так устал. Тэхёну все осточертело. Он и думать не хочет о том, что случится всего через пару недель, если не быстрее. Завтра его снова нарядят, как куклу, отправят улыбаться всем направо и налево или усадят за книги, заставляя заниматься, чтобы стать ещё умнее. И так из-за дня в день.              Тэхён накидывает красный шёлковый халат и распахивает дверь. Теплый пар в купальне был куда приятнее нежели зябкая прохлада коридора. Тэхён отмахивается от слуг, быстрым шагом пытается добраться до своей спальни, спрятаться там, закрыться на семь замков. Тэхён судорожно оглядывается по сторонам и разочарованно вздыхает, натыкаясь на главного слугу.              — Господин, — слуга кланяется и смотрит себе под ноги, чтобы не разглядывать идеального омегу, — Ваш жених приехал. Ваш отец требует одеться и спуститься.              — В такой час? — Тэхён недовольно фыркает, ведь уже мечтал закрыться в комнате, попивать чай и думать о чём-то своём. Слуга неловко откланивается еще раз, — Сейчас приду.              Тэхён заходит в свои покои и снова сталкивается с отражением в зеркале. Шея открыта, но омеге этого мало. Он сильнее распахивает халат, открывая вид на бронзовую грудь. Тэхён отжимает волосы и оборачивается к шкафу, но быстро отметает эти мысли. Тэхён спешно спускается вниз.              Хосок ходит по знакомой гостиной, разглядывая ее убранство. За ним семенит отец омеги, предлагая выпить, но Хо отмахивается. Он останавливается у семейного портрета и вглядывается в самого красивого омегу в мире. Чон Хосок и не думал, что влюбится, лишь увидев омегу в компании своих родителей на одном из праздников. Тэхён был одет в ярко-красный наряд, что так идеально украшал фигуру. Хосоку хотелось коснуться этих кудрей и нежной кожи, но увы, нельзя. Хосок считает дни и минуты до свадебного торжества. Поцеловать, прижать к себе, вдохнуть сладкий аромат фиалок.              — Тэхён! Иди оденься! — вскрикивает мужчина, заставляя Хосока обернуться и чуть ли не давится собственной слюной.              Тэхён завораживает его, и сердце сжимается от неподдельного восхищения. Каждый раз, когда омега смеется, мир вокруг замирает, размытые силуэты людей и декораций теряют четкость, и кажется, что сосредоточиться можно только на ней.              В Хосоковой голове всплывают обрывки воспоминаний: тот момент, когда их взгляды впервые встретились, как вспыхнула искра, едва тлеющая, но уже всепоглощающая. С тех пор альфа не может избавиться от этого чувства - будто пробуждается что-то глубинное, чего он в себе не знал. Мысли о совместном будущем заполняют его сознание. Хосок чувствует, как замирает его душа в предвкушении того момента, когда он станет его альфой.              Но сегодня Чон сбит с толку - как будто мир вокруг вращается слишком быстро, а он застыл в неподвижности. Его переполняют смешанные чувства. Счастье переполняет его, но Хосок не может не волноваться. Вдруг Тэхён его не примет, не полюбит, не захочет? Ему хочется запомнить каждую деталь, каждую эмоцию, каждый вдох, словно это тонкий водоворот, который однажды может затянуть его.               Хосок сжимает руки в кулаки, желая развеять эту мысль, как облака, затянувшие ясное небо. Альфа чувствует, как внутри нарастает решимость, несмотря на страх. Эта любовь — его свет, его будущее. И пусть все остальное отходит на второй план, он будет ждать свадьбы, будет ждать того мгновения, когда самые искренние чувства обретут форму и начнется их новая жизнь.              Хосок собирает всю волю в кулак и отводит взгляд от манящей бронзовой кожи, от торчащих через ткань сосков, которые так и хочется облизнуть.              — Ох, отец, стало быть вы запамятовали? — Тэхён спускается, а халат то и дело распахивается, приоткрывая вид на стройные бедра, — Этот господин через пару недель меня трахать будет, имеет ли смысл стесняться?              Хосок ухмыляется. К характеру своего жениха он давно привык. Его это даже забавляет… Когда все боятся его, хищника, Тэхён над ним буквално издевается, зная, насколько хорош.              — Тэхён! Следи за манерами, — произносит сидящий в ночных одеждах папа. У него они, конечно поприличнее, но сути не меняет.              — Папуля, разве господин следит за манерами, приезжая к нам в столь поздний час? Вы вскочили с постели, я, отец. Что ж случилось столь срочно?              Хосок не замечает, как Тэхён подходит непозволительно близко. В голову лезут самые пошлые мысли: нагнуть, отшлепать, разложить на полу и долго-долго испивать, словно лучшее вино. Но это всё потом. Сейчас Хосок примерный жених. Альфа, не сдержавшись, скалится, и омега сразу отступает. В его глазах мелькает страх, но он быстро исчезает.              — Мы с императором только вернулись из Руиса. Весь день был занят, но привёз подарки для моего жениха. Омег нужно баловать, — альфа улыбается, а Тэхён проходит к сундукам, открывая один за одним, то и дело нагибаясь чересчур провокационно. Хосок еле сдерживается, пока омега разглядывает дары: меха, камни, наряды. Чон улыбается, — Но мне действительно пора. Доброй ночи, лисёнок.              Хосок покидает дом жениха, а Тэхён, прижав мех к груди, слегка улыбается, готовясь слушать проповеди родителей.              ~ ~ ~              Юнги чувствует, как его колотящееся сердце требует справедливости. Справедливости к своим чувствам, мечтам и желаниям. Иногда Юнги вспоминает свою прошлую жизнь: в кругу семьи, с любящими родителями и мечтами о счастливом браке. Но сначала его забрали от семьи, потом разрушили мечты об идеальном муже.              Юнги одновременно боялся и мечтал о браке. Стать поддержкой и опорой для своего альфы, купаться в любви и заботе, следить за домом и рожать детей. Юнги хотел быть папой. Но сейчас все его мечты разбились о крутые скалы, словно хлипкий кораблик.              Сейчас он, одетый с иголочки, накрашенный и преображенный, стоит в имперских покоях, чувствует губы императора на своих и понимает, что сейчас снова придется терпеть боль от соития, но уже от другого альфы. От более крупного и могущественного, от более пугающего и сильного, но и от более привлекательного и желаемого.              Юнги к нему тянется, словно росточек к солнцу. Юнги чувствует дрожь и тепло внутри живота, вспоминая неадекватно горячие руки и жаркие поцелуи. Тогда Юнги было так хорошо, что хотелось остаться в этом моменте навсегда, навечно. Омега втягивает носом его аромат и задыхается – не от страха, а от неведомого желания.              Чонгук отстраняется, чувствует, как дрожит юный омега, как боится, сам себе сопротивляется. Чонгук по его изменившемуся аромату понимает, что омега хочет ласки и боится ее одновременно, и императору стоит огромных усилий, чтобы отстраниться.              — Юнги, — тихо произносит имя омеги Чонгук, фиксируя, как молитву. Юнги поднимает на него свои аметистовые глаза, в которых будто бы маленькие огонечки загораются, — Прости меня, я не должен был так сходу.              — Прошу простить меня, мой император… — Юнги испуганно кланяется, понимая, что стоял истуканом все это время, — Я… совсем ничего не умею, не хотел Вас разгневать.              — Тише, — Чонгук берет Юнги за руку и отводит к широкой тахте. Юнги садится, сжимается весь и перебирает пальчиками пояс, — Я разговаривал с твоим слугой, Джихо. Мне жаль, что с тобой так обращались, если бы я мог видеть будущее – я бы забрал тебя в тот же день.               Чонгук берет полотенце и блюдо с водой, садится рядом. Теплая вода быстро наполняет ткань, и Чонгук бережно смывает неуместный макияж с лица омеги. А Юнги от такого жеста плавится, будто масло в горячей кастрюле.              Юнги чувствует, как сердце бьется в груди, словно зверь, пытающийся вырваться на свободу. Страх окутывает его, как старая, въевшаяся привычка, от которой пора избавиться. Император, величественный и грозный, погружен в свои мысли, и Юнги не может отвести от него взгляд. Но когда черные глаза встречаются с фиолетовыми – хочется зажмурится от всепоглощающего страха.              Но в этом страхе есть что-то притягательное, что-то, что тянет его к тому, кто способен как вдохновить, так и сокрушить одним движением пальца. Взгляд императора пронзает его до глубины души, и Юнги понимает, что в этом взгляде есть нечто такое, о чем он и мечтать не смел, - возможность быть желанным, любимым... Однако старые раны еще не зажили, и каждый раз, когда Юнги вспоминает о своем недавнем прошлом, в груди разливается тревожное чувство.              Юнги хотел бы полюбить Джамиля, но это было невозможно. Таких любить нельзя. Эта любовь обернулась острием ножа, раз и навсегда пронзившим его сердце. И теперь, когда Юнги снова чувствует прилив нежности, страх поднимает голову - жгучий, словно холодный ветер, проникающий в самую душу. Юнги крепко сжимает кулаки, стараясь взять под контроль собственные волнения.              Его чувства к императору, хоть и незаметно, пробуждают в нем надежду. Надежду, о которой Юнги забыл или предпочел бы не вспоминать. С каждой встречей она крепнет, переплетаясь с ужасом. Юнги не понимает, куда ведет его этот путь, и боится заглянуть в будущее, которое может снова перевернуть его мир с ног на голову. Он хочет открыть свое сердце, но страх снова испытать боль удерживает его в непрекращающемся внутреннем конфликте.              И все же он не может отвести взгляд от императора, которого, кажется, тянет к нему невидимой нитью. В сердце закрадывается множество неясных чувств, и Юнги начинает понимать, что за этим страхом стоит нечто большее - первое, робкое прикосновение любви, которую он не смеет назвать своим именем.              — Так-то лучше, — произносит император, завершив свою процедуру. Юнги на него смотрит украдкой, слушает, что он скажет и готовится… К новой боли и новым страданиям, — Юнги… Ты побледнел, тебе нехорошо?              — Мой… — Юнги шумно сглатывает, неосознанно пальчиками касаясь своей метки. Чонгук не может скрыть улыбки, — Император… Я в порядке. Я просто переживаю о дальнейшей… ночи… — Юнги тяжко даётся каждое слово, и он вновь начинает теребить своё одеяние.              — В гареме праздник, хочешь пойти? — спрашивает Чонгук, смотря на испуганного омегу.              — Зулиф сказал, что нам… мне нужно разделить ложе с Вами, — Юнги шумно сглатывает и приподнимается, цепляясь за узелок на поясе, — Раздеваться?              — Ох, сокровище, — Чонгук усаживает Юнги обратно, отцепляет его руки от узелка и завязывает его поплотнее, — Ты действительно думаешь, что услышав, как над тобой издевался этот выродок, я сразу потащу тебя в постель?              Чонгук злостью переполнен. Он смотрит на запуганного омегу, что вздохнуть боится, уворачивается от любого резкого движения, готов раздеваться по первому приказу – и альфу коробит. Юнги – его сокровище, самое дорогое, что есть во всей империи Тирьянин, и Чонгук клянется, что защитит омегу даже от себя.              — Желание императора – закон, — тихо произносит омега, а у Чонгука уши от злости краснеют.              — Юнги, посмотри мне в глаза, — Юнги поднимает глаза, смотрит в черные с минуту и отводит, не выдержав, — Ты помнишь то, что происходило в шатре? — омега кивает неловко, смущенно краснеет, — Если бы я хотел лишь твое тело – я бы взял тебя ещё тогда. Но я хочу, чтобы ты доверился мне, чтобы почувствовал дворец домом своим. Я хочу… твою душу, твои мысли, не только тело.       Юнги шорохается, когда лицо Чонгука оказывается слишком близко. Но омега сразу поддается назад, сталкиваясь своими губами с чонгуковыми.              — Нельзя всю жизнь жить в страхе – так ты забудешь, что в ней прекрасного, — шепет Чонгук и тянется за новым поцелуем. А Юнги, на удивление, отвечает.              ~ ~ ~              Намджун приподнимается с постели и, накинув халат, открывает двери на балкон. Легкий холод окутывает обнаженную кожу, и альфа возвращается к постели. Он укрывает Сокджина одеялом, целует в макушку и улыбается. Император идет на балкон, закрывает за собой двери, чтобы мужа не продуло. С балкона открывается вид на ночной город, где уже завершились свадебные гуляния. Все обитатели давно спят, как и весь дворец, как и Сокджин, измотанный любовными утехами. А Намджуну не спится.              Намджун опирается на массивные перилла и думает. Стоит ли давать новой слабости власть или обрубить ее на корню? Стоит ли отдаваться чувствам, любви? Намджун вспоминает нежного омегу в своих объятиях, как он старался, как он ластился к крепким рукам, как от переизбытка чувств полосовал ноготочками спину. Намджун вспоминает его мысли и чувства, их долгую беседу, и понимает, что уже отдался этой любви с головой. И так не должно было быть. Ему так нельзя.              — Чем больше людей ты любишь, тем ты слабее, — часто повторял Дарий Намджуну.              Намджун вспоминает фразу, выжженную клеймом на подкорке сознания, но противостоять не может. В сердце, рядом с Минсу, появился кое-кто новый. Даже у суровых и бессердечных есть возможность полюбить.              Балконные двери со скрипом отворяются, показывая темную взлохмаченную макушку. Сокджин закутан в одеяло, но всё равно дрожит. Намджун подходит к нему быстрым шагом и заводит в покои, закрывая двери.              — Душа моя, холодно, не выскакивай.              — Мне холодно без Вас, мой повелитель, — тихо отвечает Сокджин, залезая на кровать. Намджун опускается рядом, позволяет прижаться к своей груди, дарит омеге ласку. Кожа императора будто пылает всегда, и Сокджин, прижавшись к нему, греется, — Не хочу спать один.              — Мне не спится, душа моя, — отвечает Намджун и целует омегу в макушку, улыбаясь, когда видит свежую метку на омежьей шее, — Но я с тобой полежу.              Сокджин благодарно улыбается. Он сильно устал, и пара часов сна не помогли. Омега вновь прикрывает глаза, почти мгновенно проваливаясь в сон, в котором снова сидит на берегу океана с чашкой лимонного лукума. Но уже не один. А Намджуну снова не спится. Как и одному омеге в другом конце дворца.              Бэкхён, проплакавший всю ночь, укрывает одеялком сына и целует его в макушку. Малыш обнимает какую-то игрушку и улыбается во сне. А Бэкхён, зажимая рот рукой, пытается не разрыдаться.              — Не переживай, сынок, я сделаю всё, чтобы у Намджуна были только мы, — шепчет Бэкхён и крутит кольцо на пальце с очень хорошим порошком внутри.              ~ ~ ~              Амин с улыбкой заходит в гарем и опускается на тахту. Наложники и слуги вежливо склоняются, поднимаясь только после дозволения. Музыканты вновь играют свои песни, юные омеги танцуют, а Амин наслаждается сыром и щербетом. Омега весело улыбается, танцует одними плечами и кивает юношам, которые благодарят за праздник. Амин любит праздники, а по такому поводу – грех не устроить.              Зулиф заходит в гарем и кланяется главному омеге. Амин ему улыбается, весело щелкает пальцами и просит сыграть «свою любимую». Зулиф проходит чуть дальше, но его с ног чуть не сносят парочка юных омег.              — Зуууулиф, ты за мной пришел? — вскрикивает один.              — Зулиф, смотри какой я наряд сшил, императору понравится? — красуется другой.              — Да понятное дело, что император с дороги Чимина захочет! — тараторит третий.              — Зулиф, вообще-то моя очередь! — напоминает о себе совсем молоденький омежка, что еще ни разу и не был у императора. Зулиф даже не припоминает его имени сразу.              Зулиф закипает, делает два шага назад и поправляет своё верхнее одеяние.              — Кайрас, ты думаешь желание императора идёт по очереди? — Зулиф вскидывает брови и руками отгоняет омег от себя, — У императора уже новый омега. Разошлись, быстро.              Омеги что-то бухтят в след, а Зулиф уворачивается от них, ступает дальше. В углу комнаты, на своем диване сидит Чимин, нисколько не встревоженный. Он ест орехи, попивает щербет и любуется танцовщиками. Не первый год в гареме, и Чимин знает, что его желания не будут исполняться с ходу. Желание императора – закон, и если сегодня не удастся уважить своего господина, то удастся в другой раз.              Чимин смотрит на присаживающегося рядом Зулифа и молчит. Подбирает слова, смотрит все время на папу императора, но тот его своим вниманием не балует. Амин уже поднялся и начал танцевать по-своиски, как в Афиру, и этот танец Чимину знаком.              Чимин точно не знает, сколько ему лет. Если он правильно подсчитал, то восемнадцать. Воспоминания о детстве, проведенном среди слуг и прислуги, словно тени, окутывают его сознание. Он помнит, как скромно носил одежду из грубого материала, как уставал от долгих часов работы, но его душа всегда мечтала о большем, о том, что подарит ему мир, полный красок и роскоши.              Теперь, в этом новом мире, в окружении ярчайших тканей, изысканных ароматов и шепота восточных историй, Чимин дышит по-другому. Он знает, что его красота — это дар, который позволил ему вырваться из мрачных коридоров прошлого. Каждое утро он смотрится в зеркало и видит не только отголоски своего прежнего «я», но и того, кем он стал сейчас. Он понимает, что каждый вздох, каждый взгляд императора обращены к нему, наполняют его сердце теплом, но в то же время сковывают его.              Любимец императора - сладкая и горькая роль. Чимин чувствует себя на вершине мира, когда проходит по залу, окутанный взглядами, полными зависти и восхищения. Его шаги легки, но внутри него живет легкая неуверенность: что же будет дальше? Как много еще нужно сделать, чтобы сохранить любовь, завоеванную таким трудом и жертвами? Он боится потерять это тепло, это внимание, которое превращает его жизнь в сказку. Но Чимин никогда не ревнует к другим омегам, не видит в этом никакого смысла. Ведь император не его собственность, а император не может есть целыми днями только одно блюдо. Всегда нужно разнообразие. И Чимин к этому привык.              Но в сердце Чимина растет и другая эмоция - гордость. Он смог преодолеть все преграды, сбросить бремя своего детства и стать важной частью этого нового мира, полного изысканных чудес. Каждый взгляд императора наполняет его силой, каждый нежный жест побуждает стремиться к совершенству. И все же в этот миг, глядя на облака, которые постепенно окрашиваются в золотой и пурпурный цвета, он понимает, что слава и красота никогда не бывают вечными.              Как бы ни манила его жизнь в гареме, в тени роскоши он ощущает легкий холодок одиночества. И все же, несмотря на это, Чимин решает наслаждаться каждым мгновением своего существования, каждой крупицей любви, которую он смог заполучить в дополнение к своей красоте. Он остается здесь, охваченный противоречивыми чувствами, и предается мечтам о будущем, которое будет зависеть только от него.              — Он красивый? — зачем-то спрашивает Чимин. Конечно, красивых, других не бывает, — Это которого он лично привёз?              — Ага, тот. Ну… не красивее тебя, — отвечает Зулиф безразлично. Он пожимает плечами и смотрит на Чимина.              У Чимина идеально пухлые губы, самые лучшие манеры, длинные шелковистые блондинистые волосы. Самая завораживающая улыбка в гареме, самые чистые глаза, но далеко нечистые мысли. Очень похож на Амина в молодости. Три с половиной года в «любимчиках». Но Чимину не хватало лишь одного – ребенка.              Амин подзывает к себе Зулифа. Зулиф быстро подходит и присаживается у ног старшего омеги. Амин что-то спрашивает – Зулиф отвечает. Но когда Юнги заходит в помещение, поклонившись и заняв место в уголке, Амин словно отвлекается.              — Пусть сядет возле меня, — требует Амин, а Зулиф пулей выполняет приказ.              Юнги смущенно садится на подушки возле папы императора, принимая протянутый бокал с щербетом. А Чимин чувствует, что волноваться стоит, когда видит первого омегу с имперской меткой на шее.