Взглянуть во тьму

— Намджун, — Сокджин его имя почти скулит, сжимая ручками крепкие плечи. Омега устало поднимается и опускается, слушая хлюпанье смазки и удары тела о тело. Намджун улыбается, следя за стараниями своего мужа. Грудь Сокджина вздымается и опускается слишком быстро, он тяжело дышит, упираясь коленками о кровать, чтобы двигаться быстрее. Омега протяжно стонет, когда чуть сдвигается на бедрах мужа, и член проезжается по чувствительной точке. У Сокджина словно появляются новые силы, он начинает быстрее вскидывать бедра, неосознанно царапая грудь императора своими ноготками. Намджун легкой боли улыбается, а омега, сил которого хватило совсем ненадолго, снова замедляется. — Намджун... Не могу, — стонет Сокджин, устало ложась мужу на грудь. — Надо постараться, душа моя, — Намджун целует мужа в макушку, поправляет его взмокшие волосы, что рассыпались по всей спине, и легко шлепает по ягодице. Омега, что к постоянным любовным утехам всё еще не привык, с трудом поднимается, выпрямляя спину. Намджун ладонями обхватывает полюбившиеся бедра, сжимает их до красных полос и подталкивает мужа к действиям. Сокджин собирает всю волю в кулак, начиная подниматься вверх-вниз. Омега беспорядочно цепляется то за плечи Намджуна, то за простыни, то за изголовье, ведь без опоры давно бы упал. К омеге подкатывает волна удовольствия, и Сокджин громче стонет, начиная двигаться так быстро, как только может. Омега судорожно кончает, с трудом удерживаясь на месте. Силы разом покидают юношу, и Намджун, сжав омежьи бедра, что итак были напряжены до предела , вбивается в него еще пару минут, изливаясь следом. Сокджин ложится на грудь мужа, слушая его сердцебиение. — Умница, душа моя, — хвалит мужа император и пытается собрать омежьи волосы в одну сторону. — Я Вас люблю, мой император, — тихо отвечает Сокджин, зная, что ответа не последует. Намджун целует его глубоко, со всей страстью, и омега чуть ли не стонет в поцелуй, мысленно благодаря, что у него есть хотя бы это, — Нам нужно в купальню, — напоминает Сокджин. — Ты же знаешь, что я не отстану, если мы пойдем вместе, — Намджун помогает омеге слезть и аккуратно усаживает его рядом. Альфа и сам приподнимается, накидывает халат сначала на себя, а после одевает и Сокджина. — Конечно, знаю, — улыбается омега и позволяет мужу поднять себя на руки. ~ ~ ~ Птицы шебечут так громко, что кажется, будто они сидят на плечах. На улице начинает теплеть, и даже в мехах становится жарковато. Ранняя весна становится хорошим знаком, и Юнги опускается к растениям, что пробиваются из земли. Маленькие росточки лезут слишком рано, они могут не выжить, и омеге их жаль. Юнги поднимается и продолжает путь по самому любимому месту – дворцовому саду. Омега ступает медленно, пока не доходит до фонтана. Ледяная вода льется тонкой струйкой, и Юнги думает, как же помогает этот фонтан летом. Омега опускает ладонь к воде и, сняв вуаль, умывается прохладной водой. Юнги живёт как в раю. Император разрешил ему делать все, что он хочет. Юнги гулял по саду, помогал Амину с его дневными хлопотами, один раз даже выезжал в город с главным омегой, они навещали благотворительный дом. А вечерами омега всегда получал имперскую ласку, состоящую из долгих поцелуев и крепких объятий. Амин кутается в соболиный мех и поглядывает на лекаря. Титу поясняет, что-то, но Амин его больше не слышит. Он видит безмятежного омегу, и улыбается. Глава жестом руки отсылает от себя лекаря и ступает к Юнги. Амин на ходу снимает тюрбан с головы, передает его одному из слуг и позволяет светлым волосам распасться по спине. — Что ты тут делаешь, птенчик? — спрашивает Амин у младшего омеги. Юнги поворачивается и кланяется своему господину, почти сразу надевая вуаль на место, — Носишь мой подарок, я рад, — произносит Амин, пальцами касаясь брошки с бирюзой на светлом одеянии омеги. — Доброе утро, господин. Я прогуливаюсь и жду Джихо, он с другими слугами поехали на рынок, я просил кое-что купить, — без утайки рассказывает Юнги с легкой улыбкой. К обществу Амина он привык, папа императора очень приятен ему. — И что же для тебя купят? — уточняет Амин, сильнее кутаясь в меха. Даже почти двадцать девять лет в Тирьянине не заставили привыкнуть к здешней температуре. В Афиру, в это время, намного теплее. И когда одному омеге жарко, Амину почти всегда холодно. — Ничего особенного, некоторые лекарственные травы, — отвечает Юнги и следует за Амином, что решил продолжить прогулку, проходя в глубь пока еще обнаженного сада. — Ты можешь обращаться к лекарям гарема и брать, что нужно, — Амин улыбается какой-то своей мысли в голове и совершает поворот совсем в другую сторону, туда, где Юнги еще не был. За Амином семенят двое слуг, и младший омега все время на них оборачивается, — Тебе стоит привыкнуть к обществу слуг. Они нужны не только для пожеланий, но и для защиты. Мне не нравится, что ты отсылаешь своих. Ты сокровище моего сына, а значит и мое. Если тебе не нравятся те, кого мы тебе выделили, то сменим. Не ходи один. — Как скажите, господин, — отвечает Юнги, слегка склонив голову. Амин петляет уверенно, а Юнги приходится лишь мотать головой, пытаясь понять маршрут. Старший омега его от себя не отпускает, намеренно куда-то ведет. В середине марта дворцовый сад пробуждается от зимней дремоты, словно старинная сказка, оживающая в первых лучах весеннего солнца. Легкий ветерок, пробираясь сквозь густые ветви деревьев, приносит с собой свежесть и аромат еще не распустившихся цветов. На фоне серого неба, где облака лишь иногда разъединяются, чтобы пропустить солнечный свет, начинает проявляться палитра нежных и ярких оттенков. Трепетно колеблются на ветру коричневые, еще не распустившиеся бутоны, а в углах сада, где пробиваются первые весенние травинки, виднеются капли росы, словно слезы радости, отражающие надежду на будущее пробуждение природы. Стволы древних деревьев, облеченные в хитоны мха, хранят в себе память о былых временах, а их кроны растянулись в поисках тепла и света. На дорожках, выложенных гладкими камнями, еще не слышно шага, как будто сам сад прислушивается к звукам своей жизни. Здесь, в тишине, можно различить трели ранних птиц, которые спешат занять свои места среди ветвей, заполняя пространство мелодиями, обращенными к безмолвной красоте. Каждый звук, каждая нота словно пробуждают в душах дворцовых обитателей надежду, и даже самые угрюмые сердца наполняются ожиданием чего-то нового. Вдоль аллей, редко проходящие слуги, влюбленные в природу, замедляют шаг, уносясь мыслями в свою историю, общаясь с теплым солнечным светом. Они останавливаются у изгородей, чтобы полюбоваться последними остатками зимних цветов – крокусов, настурций, которые отважно показывают свои яркие головки сквозь остатки снега. В это время года сад – это не просто уголок природы, это живое полотно, на котором каждый штрих приобретает новое значение, а каждый день приносит с собой самые загадочные внутренние изменения. Весна, с ее мягкими дыханиями ветра и лучами солнца, постепенно раскрывает все тайны, которые она хранила в течение длинной зимы. Юнги любит природу во всех ее проявлениях. Любит долгий дождь, напитывающий землю влагой, любит палящее солнце, что заставляет улыбнуться, любит долгий снег, застилающий империю своим покрывалом. Но сейчас взгляд цепляется за императора, и единственное, что Юнги просит у природы - остановить этот момент, позволить насладиться зрелищем подольше. В свете дня, прямо посреди сада, Император Тирьянина и его верный друг хищник вдвоем оттачивают мастерство меча. Они полуобнажены, их тренированные тела сверкают, обрисованные солнечными лучами. Каждое движение – это сложный танец, что полон благородства и силы: резкие удары, стремительные подрезы, ловкие уклоны. Истинное искусство владеет ими, когда они с лёгкостью переходят от атаки к защите, словно в гармоничном ритме. Юнги наблюдает за этой сценой из тени деревьев. Чувства переполняют его: восхищение, нежность, затаённая гордость. Он медленно переставляет ноги, скользя к ближнему краю сада, не в силах отвести взгляд от своего Чонгука. Его обнажённая кожа поблескивает, а мускулы свиваются и играют, когда он уверенно парирует удар Хосока. Каждый свист сабли напоминает омеге о его непобедимости, о том, как Чонгук приносит покой в бурном мире. Юнги чувствует, как в нем разгорается пламя восторга. В его сердце живёт преклонение к этому человеку, который, невзирая на свой титул и бремя правления, находит время для тренировки и личного роста. Юнги внимает каждой капле пота, что скатывается по его виску, каждой улыбке, которая вспыхивает у него на лице, когда он одерживает верх над другом. Этот момент кажется омеге вечным, словно время остановилось, позволяя Юнги мгновение за мгновением впитывать всю эту красоту. Когда Чонгук и Хосок останавливаются, чтобы перевести дух, Юнги хочет подойти ближе, зная, что его восторг заметен на лице. Он улыбается, в его глазах сверкает нескрываемая симпатия, и в этот момент кажется, что в саду царит не только энергия изнуряющих тренировок, но и тонкая нить восхитительных чувств, связывающих их двоих — интригующее поле, в котором незримо пересекаются судьбы, погруженные в магию момента. Юнги, как вкопанный, продолжает стоять на месте, когда тренировка возобновляется. Амин наблюдает за омегой, за его восхищенными глазами, переполненными некими до боли знакомыми чувствами. Амин знает, что любовь не позволяет выбирать, она накрывает с головой, даже если тот альфа, который так близок, не хочет этой любви. Амин хотел бы, чтобы в свое время их немая любовь была сильнее постели. Возможно, Амин смог бы испытать радость отцовства вновь. Чонгук пропускает удар, как только чувствует знакомый запах. Он оглядывается по сторонам, а Юнги, будто застуканный за непотребными делами, прячется за дерево. — Ты такой забавный, птенчик, — Амин, что все это время позволял любоваться сыном в одиночестве, напоминает о себе и подходит к юноше ближе, — Твои чувства за километр учуять можно. Не понимаю, почему вы медлите, — произносит Амин. — Не понимаю, о чём Вы, господин, — тихо отвечает Юнги, покусывая губки. — Две недели ты здесь, и почти каждый вечер ходишь в покои сына, но... ничего не происходит. Я посылаю ему других омег. Видеть не хочет, — Амин кутается в мех, и кивает подошедшему Зулифу, требуя подождать, — А нам нужен наследник. Либо ты начнешь действовать, либо я найду того, кто сможет влюбить сына в себя и вырвать из его жизни тебя, — поясняет Амин. Юнги испуганно сжимается, и Амин понимает, что стоило быть помягче, — Мне не так много осталось. А я хочу увидеть внука... Что, Зулиф? — Амин почти сразу переключается на слугу, когда понимает, что болтнул лишнего. — В гарем привезли новых омег, надо, чтобы вы посмотрели, — отвечает Зулиф, смотря, как быстро Юнги, услышав это, побежал к императору, — Вы хотите его убрать? Достать яду? — Бог с тобой, конечно нет. Но страхом можно манипулировать, и, так как он любит Чонгука, но сам этого не понимает, он сделает все, чтобы не впустить другого омегу в их жизнь. Поэтому ты тоже должен мне помочь его испугать, — отвечает Амин с хитрой улыбкой и ступает в сторону дворца. Чонгук до ушей улыбается, видя, как спешно к нему идет его главное сокровище. Юнги улыбается тоже, но мягко, смущенно, и Чонгук вспоминает, что стоит перед юным, еще не привыкшем омегой в одних брюках. Благо Хосок уже одел верхние одежды и отвернулся через силу, хотя хотел бы полюбоваться тем, кто заставляет его друга отвлечься от боя, кто превращает Чонгука в мягкого и любвеобильного. Чонгук становится похож на разнеженного кота. Хосок бы сказал Чонгуку о том, как он изменился за последний месяц, да боится последствий. А Чонгук стал намного спокойнее, терпеливее. Что же будет, когда он выплеснет свою страсть? Все слуги-альфы, завидев омегу, отвернулись. Беты отпустили взор. Никто не хочет гневить императора. Чонгук тянется к вуали, но Юнги не позволяет ее снять. — Никто не смотрит, — отвечает Чонгук, желая дотронуться до шелковых волос, что спрятаны в тугой прическе под тюрбаном, до любимых губ, до самого милого носика, — Как ты нашел это место? — Господин Амин привел, — тихо отвечает омега и ежится от недавнего разговора, — Я смогу прийти вечером? — с мольбой спрашивает омега, что по ласке уже соскучился. Он бы с радостью стащил вуаль, обнял бы потного полуобнаженного альфу, от которого ноги подкашиваются, но внутри что-то не дает. — Да, но позднее, Хосока надо проводить в семейную жизнь, — Чонгук наклоняется и все-таки чмокает Юнги в носик, а потом в губки, хоть и через вуаль, — Больше так не выскакивай один, мало ли с кем я буду тренироваться. Обнаженные альфы не для этих глазок. Юнги кивает. Он взгляд не опускает, как делает обычно, но и в глаза Чонгука не смотрит. Омега неотрывно смотрит на его губы, сам этого не замечает. Чувствует, как запах счастья в воздухе витает, а он им дышит. Юнги все еще смотрит на его губы, а Чонгук бы с радостью его зацеловал, да не может. ~ ~ ~ Сокджин помогает своему супругу одеться: поправляет манжеты, помогает надеть кафтан, и Намджун чуть ли не на корточки приседает, чтобы дать мужу такую возможность. Альфа выпрямляется и поворачивается к мужу. Сокджин после купальни весь растрепанный, ведь Намджун обещал, что не отстанет. На нем лишь халат, что распахнут наполовину, а идеальные, шелковистые волосы, раскинуты по всей спине. Намджун их касается, перебирает, пытается заплести, но получается коряво. Сокджин всегда делает причудливые прически с большим количеством косичек. Так принято на Ваирихе, и хотя омега от него почти открестился, руки сами плетут. Омега застегивает последнюю пуговку на рубашке альфы и быстрыми, отточенными движениями, переплетает волосы. Намджун следит, не мигая, но так и не понимает, как черные волосы омеги превращаются в какой-то пучок из кучи маленьких косичек. — Научи меня так заплетать, — просит император, касаясь пальцами идеального плетения. — Зачем Вам это, мой император? Альфы таким не занимаются, тем более владыки половины мира, — Сокджин тянет мужа к столу, усаживается вместе с ним, пока семенящие слуги продолжают накрывать стол. — Хочу заплетать Минсу. И наших будущих детей, — отвечает Намджун без утайки. Он для себя решил — Сокджин его отражение, его представитель. Он будет знать обо всех его мыслях. — Вам нужен альфочка, надеюсь, что смогу подарить Вам наследника, — отвечает Сокджин, наливая мужу кофе из дымящегося сосуда. — Я буду рад любому ребенку, главное, чтобы был здоров, — отвечает Намджун, принимая стакан. Он отпивает немного, наслаждаясь горечью напитка, — Я сейчас уеду, не скучай. — Может я выйду из покоев? — тихо спрашивает Сокджин, что за две недели ни разу не выходил из покоев императора, за исключением бани, — Мне тут скучно, пока Вас нет. Да и не положено мне все время в Ваших покоях быть, у Вас помимо меня гарем, надо и им внимание уделять. — Я буду уделять внимание только своему мужу и сыну, — отвечает Намджун и подносит ко рту омеги лимонный лукум, что тот так любит. Сокджин с улыбкой принимает лакомство и прикрывает глаза, наслаждаясь вкусом, — Плевать мне на правила. Ты будешь жить в моих покоях, других омег я здесь, — альфа указывает на свою, нет, на их, постель, — Видеть не хочу. Ты можешь выходить, когда захочешь и куда захочешь. Но без тебя я спать не лягу. Сокджин улыбается мужу, кивая. Намджун говорит «я тебя люблю», просто в своей манере. И Сокджин это отчетливо слышит. ~ ~ ~ Юнги заходит в гарем, где сегодня больше суеты, чем обычно. Новенькие омеги стоят в ряд, их около десяти, и Юнги мажет по ним взглядом, ища самого красивого. Внутри все переворачивается, и Мин оседает на ближайшую тахту. С омегами занимаются гаремные служители, рассказывают правила поведения, но Юнги не пытается услышать. Он наливает себе воды и отпивает немного, совсем не замечает, как вокруг него рассаживаются давние жители гарема. — Для императора сегодня устроят праздник, чтобы он выбрал нового наложника, — произносит, кажется, Кайрас, усаживаясь у ног Чимина, — Туда не ходят наложники, только те, кто в покоях императора не были. — Неправда, Чимин ходил на три праздника, — говорит один из наложников, что уже больше года не был у императора, — Только тогда всегда выбирали его, и новеньким дорогу не открывали. — Чимин! Ты же не пойдешь? — Кайрас, что давно мечтает попасть в ложе к императору, хватает Чимина за руку, смотря молящими глазами. Чимин с улыбкой машет головой, — Благодарю Всевышнего. Чимин... А ты... как главный любимчик, можешь рассказать, что нравится императору? — не унимается Кайрас. Юнги хочет уйти, чтобы этого не слушать, но что-то заставляет остаться на месте. — Что ж, — Чимин откидывает волосы назад и наклоняется, начиная говорить тише, — Император обожает танцы. Если омега действительно хорошо танцует – император будет смотреть до самого конца, а если ему не понравится танец, то и в свое ложе он омегу не впустит. — А еще, еще? — подает голос еще один омега. — Император любит, когда его ласкают языком... там, — Чимин кидает взгляд вниз, забавляясь от смущенных, неопытных омег. — Скажи что-нибудь еще, прошу! — просит третий. — Хм... — Чимин смотрит на омегу, который заставляет нервничать. Его щеки зарделись, и если бы не вуаль, то это заметили бы все. И Чимин понимает, что у них с императором ничего не было, — Император любит такую позу... когда омега на нем верхом, — Чимин не может скрыть ухмылки, видя, как внимает его словам юноша. Чимин знает, что император никогда не позволял «оседлать» себя, и эту позу он ненавидел всей душой, — Бегите в ряд, сейчас Зулиф придет с господином отбирать омег на праздник. Омеги суетливо подскакивают, а Чимин откидывается на подушки, расправив плечи. Один из омег подает ему бокал с щербетом, и Юнги не понимает, почему другие наложники так услужливы одному из них. Зулиф заходит один и начинает рассматривать омег. Он смотрит красоту, трогает губы и волосы, проверяет бедра. И для Юнги все это выглядит странно, хотя для остальных – обыденность. — Юнги, — Чимин зовет омегу, обращая его внимание на себя, — Если тебе что-то непонятно, можешь спрашивать у меня. Я дольше многих в этом гареме. — Спасибо, — Юнги на Чимина смотрит с недоверием, но поспрашивать хочет. И сейчас, пока стоит прощупать почву, нужно спросить что-то безобидное, — Зулиф... Как-то молод для главы гарема? — Он хорошо выглядит. На самом деле он старше императора, ему двадцать девять, — отвечает Чимин, покачивая щербет в бокале, — Но ты прав. Зулиф был одним из наложников. Года четыре назад, меня тогда только привезли. Император его очень любил, Амин в нем души не чаял. И когда Зулиф забеременел – все приклонились перед новым господином. Император ушел в поход, а Зулиф был рядом с Амином. Зулиф родил раньше срока мертвого омегу. И лекарь сказал, что у него больше не будет детей. Конечно, в гареме его держать нельзя было, и замуж бесплодного не выдать. Поэтому ему пожаловали такую должность. Амин его очень ценит, да и Зулиф чересчур предан династии, — рассказывает Чимин, а Юнги вспоминает нелепые шутки Мусти, начинает смотреть на вечно строгого Зулифа иначе. Чимин оглядывается по сторонам и подсаживается к младшему поближе, — Ходят слухи, что у Зулифа порочная связь с каким-то альфой дворца. Но его так никто и не поймал. Если его застукать, то он твоим рабом станет. Юнги кивает, тихо благодаря. Он поднимается и выходит из гарема, увидев Джихо. Тот омеге кивает, и они вместе направляются в омежьи покои. ~ ~ ~ Тэхён, что боялся этого дня, как огня, смотрит на себя в зеркало. Идеально белый наряд струится по стройному стану, волосы, маленькими прядками у висков, собраны назад, чтобы не мешались, а руки расписаны непонятными узорами. Тэхён не хотел пышного праздника, да и не видел в нем смысл. Уже завтра Хосок с ним разведется, и он вернется в свой дом. Тэхен даже вещи не пытался собирать. Но если родители его не примут назад, тогда дороги нет. Тэхен скинется в воды соленого моря. Тэхён не понимает, зачем родители согласились на обреченный брак. Может надеятся, что хищник выйдет из себя и убьет его на месте? А что, если он не напьется крови и придет и за ними? Папа омеги заходит в комнату и с легким восхищением осматривает сына. Он вертит что-то в руках, быстро сует сыну в карман одеяния. — После танца скажи, что тебе нужно подготовится. В кармане стеклышко и вата, нужно... — Я понял, — Тэхён перебивает папу, вскинув брови. Не будет он ничего делать, если ему суждено умереть сегодня – он умрет. — Вас только что поженили. Твой муж уже ждет тебя. Придержи язык за зубами, я тебя умоляю, потерпи, — произносит папа наставление, но Тэхен его уже не слушает, сбегает по лестнице, врезаясь взглядом в своего уже мужа. Хосок ходит нетерпеливо по гостиной, сверля взглядом портрет омеги. Его волосы каштанового цвета стали короче. Хосок итак никогда не носил длинные волосы, они едва покрывали шею, а сейчас вся она свободна. Хосок плевал на обычаи и длинные волосы не носил. На его шее выбит какой-то знак, и Тэхен не помнит, что он значит. Хосок любит боль, он обожает проверять на прочность себя, позволяя искусному мастеру острой костью наносить на себя узоры. Тэхен знает, что скоро увидит альфу обнаженным, и там будут еще рисунки. Но еще Хосок обожает доставлять боль. А Тэхен боли боится, но мысленно к ней готовится. На Хосоке строгие черные одежды, состоящие из кожаных элементов, что могут защитить тело альфы от нападения. И он даже на собственную свадьбу явился в броне, как внешне, так и внутренне. Когда Хосок видит своего омегу, своего мужа, броня раскалывается надвое. Суровое лицо уже не кажется опасным, альфа слегка расслабляется, не в состоянии скрыть улыбку. А Тэхен чуть ли не плачет. Хосок подходит к омеге, надевает свадебный подарок – рубиновое колье. Хосок от запаха омеги задыхается, мечтает испить его сполна. Воздержание длиной в три года бьет в голову, ведь с тех пор, как увидел Тэхена – других к себе не подпускал. И Хосок ждёт этой ночи больше всего на свете. Хосок помогает омеге надеть плащ, что скрывает его красоту от тех, кто не должен видеть. Эта красота только для него, для хищника, для Чон Хосока. Альфа машет рукой, и его слуги заносят сундуки наполненные золотом. Родители омеги что-то там говорят, но Хосок уже давно их не слушает, подает руку омеге, а тот обхватывает, будто спасение. Но только Тэхен знает, что это скорее наказание. Тэхен всю дорогу, смотрит в окно, но из-за темноты ничего не видит. Хосок едет верхом, и это успокаивает, омега в повозке один. Перед смертью не надышишься, но так хочется. Омега достает из кармана сверток от папы и выкидывает его в окно, ведь брак на лжи не построить. Тэхен обдумал, кажется, все возможные способы убийства. Но от этого не легче. Тэхен складывает руки в молебельном жесте и уповает на Всевышнего, что позволит умереть быстро. Тэхён спускается из повозки и носом втягивает аромат имбиря с кедром. Терпкий, но такой родной запах забивается в легкие. Тэхен цепляется за ореховые глаза напротив и хочет увести взгляд, да не может. — Мы будем жить здесь. Я понимаю, что ты бы хотел свой дворец, но пока я не могу оставить императора одного. У тебя будут слуги и своя часть дворца, где ты будешь командовать, как хочешь. Если захочешь, можешь выходить в гарем к императору, может с кем подружишься, — говорит Хосок, подавая омеге руку. Тэхен в нее мертвой хваткой вцепляется, ноги становятся деревянными, поэтому они идут чересчур медленно. — У тебя свой гарем? — не услышав и половины, уточняет омега. — Нет же, у императора. У меня только ты, — Хосок оборачивается на омегу и касается его щеки. Тэхён мурашками покрывается, сжимается весь, пытается скрыть страх, но не выходит. Дорога для Тэхена, как в тумане. Он и не замечает, как оказывается в большой комнате. Хосок снимает наплечники, оставляя их на столике и грузно усаживается на тахту. Тэхён, который не знает, не понимает, что делать, ходит по спальне, ищет камень, на который голову уложит перед отсечением. — Ты голоден? — спрашивает Хосок. Тэхен отрицательно машет головой, снимая плащ. Хосок наливает себе вина, — Вина? Тэхен кивает. Хосок боится, когда его нахальный, характерный омега так молчит. Тэхен сейчас такой испуганный, что, когда альфа подает ему бокал – омегу, словно порывом ветра откидывает. Тэхён одним глотком выпивает вино, и Хосок, не сдержавшись, присвистывает, наливая омеге еще. Тэхён смотрит в ореховые глаза напротив и видит то, что люди называют любовью. Хосок его действительно любит, раз смотрит так. Омега на мгновение представляет, как бы сложилась их жизнь, если бы не было этой тайны, которая вот-вот раскроется. Хосок был бы примерным мужем, что спешил к любимому каждый день. Он бы носил Тэхена на руках, а Тэхен бы убрал иголки и отдался бы ему целиком. У них были бы дети. Много детей. Хосок был бы прекрасным отцом. Хосок подходит ближе, целует омегу в лоб мягко, едва касаясь. Он берет омегу за подбородок, приподнимает и накрывает его пухлые губы своими. Вкус губ прекрасный, с непонятной фруктовой ноткой, но Тэхен стоит, как вкопанный. Возможно, надо было слушать наставления папы, но, скорей всего, они бы все равно вылетели из головы. — Не умеешь, — себе под нос говорит Хосок и тяжело выдыхает. Он заметно удивлен, но Тэхён на это внимание не обращает. Хосок носом ведет по омежьей шее, вдыхая аромат фиалок, аромат его личного счастья. Омега весь деревянный, и альфа отступает, — Я не буду тебя трогать, если ты не хочешь. — Простынь, — тихо выдыхает омега. — Я таким не занимаюсь. За дверьми, кроме моих слуг, никого нет. Я не хочу поддерживать эту неадекватную традицию и причинять тебе боль, ради каких-то нелепых доказательств. Кому они нужны? — говорит Хосок и подходит к кровати, садится на нее. Он расстегивает свой кафтан, — Я хочу, чтобы ты спал в моих объятиях. Просто спал. — Я хочу, — тихо отвечает омега. Чего оттягивать? Хосок все равно узнает, лучше сейчас. — Ты уверен? Я терпеливый, могу подождать, — произносит Хосок, а сам, себе противореча, поднимается и подходит к омеге, оглаживает его плечи, спускается к тонкой талии. Тэхен от его приятных действий плавится, расслабляется, феромон альфы отгоняет испуг. И Тэхен хочет, чтобы его последняя ночь была счастливой. Он коротко кивает, ныряя в чувства с головой. Хосок учит его целоваться. Долго целует нежные губки, пока они не начнут двигаться в такт, потом медленно проникает языком в рот омеги, продолжая учить уже другому поцелую, более страстному, более глубокому. Тэхён старается, в удовольствии тонет, а Хосок без ласк не оставляет, касается нежной шеи, оглаживая ее пальцами, опускается к бусинкам на груди, потирая их пальцами, а Тэхен чудом стон сдерживает. Хосок его раздевать не спешит, хотя хочет до безумия, особенно, когда вспоминает вид омеги в халате. Альфа сажает омегу к себе на колени, поддерживает его под бедра и внутренне чуть ли не воет от удовольствия. Тэхён чувствует, как по лицу катятся соленые слезы. Он не знает, почему начал плакать. Хосок такой хороший, такой приятный альфа, у них действительно могла бы быть потрясающая семья. Но Тэхён понимает, что этого не будет и из-за этого на душе паршиво. — Лисёнок, — Хосок осматривает омегу, стирает его слезы. От привычного омеги не осталось почти ничего, Тэхен потерял всю свою стервозность, и Хосок впервые видит его слезы, которые не хотел видеть никогда, — Мы можем остановиться, если ты передумал, — через силу говорит Хосок, хотя возбуждение чересчур ноет. — Нет... хочу... продолжить. Хочу почувствовать твою любовь. Ты же меня любишь? — Тэхён специально ерзает на альфьих коленях, глотает страх. Хосока срывает. Конечно, любит. Любит так, будто весь мир сгорит без Тэхёна. Любит Тэхёна больше всего на свете. Хосок переносит мужа на постель. Тэхён раскинулся на кровати звездочкой, позволяя супругу делать всё, что он захочет. Хосок стягивает с себя верхнюю одежду, остается лишь в брюках, и омега любуется кучей узоров на альфьей коже. Тэхён приподнимается на локтях, когда Хосок опускается и расстегивает пуговки на омежьем наряде. Тэ касается татуировки под левой грудью, пальчиком обводя буквы. «Тэхён». Набито прямо под сердцем, и Тэхен почти скулит, ухватывает мужа за шею, тянет ближе, требуя поцелуй. Хосок его раздевает быстро, не упуская шанса на ласку. Альфа отстраняется, смотрит на мужа мутно, понимая, что больше не сможет остановится. Тэхён уверенно кивает, а Хосок спускается к шее, ласкает ее поцелуями, выбирает место для будущей метки. Он поставит ее во время омежьей течки, чтобы тот меньше мучался, хотя хочется сейчас. Хосок опускается к груди, облизывает поочередно бусинки и играет с ними языком. Тэхён, не выдержав, тихо стонет, а Хосок чувствует, как усиливается аромат фиалок. Хосок опускается ниже, и Тэхён задерживает дыхание. Альфа снимает взмокшие брюки с мужа, оставляя его обнаженным. Тэхён сжимает ножки, а Хосок взглядом цепляется за шрам. Тэхён не успевает надумать, как Хосок опускается и выцеловывает шрам по всей длине, а затем, раздвинув омежьи бедра – целует их. Тэхёна от этого буквально подбрасывает. Хосок собирает омежью смазку на пальцы, растирает и медленно погружает в омегу. Тэхён тихо стонет, а Хосок погружает второй, третий. — Готовился, — тихо выстанывает омега, а Хосок кивает и стягивает штаны с себя. Альфа нависает сверху и целует омегу глубоко, медленно заполняя своим естеством. Тэхёну не больно, но он сжимает волосы альфы на затылке, не позволяя отстраниться от поцелуя – боится увидеть осознание в его глазах. Хосок входит полностью и стонет в поцелуй. Тэхён нарекает этот звук самым красивым. Внутри все тугим узлом вяжется, когда альфа начинает двигаться. Хосок его испивает, словно лучшее вино. Под омежьи «еще», альфа толкается глубже, сжимая до красных пятен нежные бедра. Тэхён запрокидывает голову, отчаянно стонет, умоляя о большем. Хоть бы этот момент не заканчивался, хоть бы не наступало утро. Тэхён за эту ночь умирает много-много раз, а Хосок его воскрешает. Хосок, что ждал так долго, теперь от любимого отстать не может: берет его почти без остановки. Тэхён в его любви задыхается, словно тонет, но выбираться не хочет. ~ ~ ~ Юнги откидывает мешочек с травами на кровать и хватается за более крупный сверток. Омега быстро разворачивает новый наряд, переодевается в ярко-красные шелковые брюки с разрезами и монетками на поясе, надевает украшение на шею с такими же маленькими монетками и подходящую вуаль. Омега дополняет образ черным плащом, прячет под него кудри и все тело, плотно запахиваясь. Что-то бьет в голову, и он уже жалеет, но все равно выходит из покоев, прихватив шкатулку. Юнги петляет по бесконечным коридорам, нервничая от того, что не может добраться быстрее. Хоть бы успеть, хоть бы императору еще не доложили о празднике. Юнги врывается в покои и видит улыбающееся лицо. Чонгук распахивает руки, приглашая в свои объятия, а Юнги, скинув с себя плащ, заставляет императора осесть на тахту. Чонгук замирает, разглядывая внешний вид омеги: как по стройным бедрам струится красный шелк, на шее блестят украшения. Чонгук цепляется взглядом за впалый живот, что мечтает поцеловать, поднимается к пышным волосам, раскинутым по всей спине, смотрит на скрытое лицо и сверкающие глаза. Чонгук в этот момент уверен, что умер и попал в рай.