Взглянуть во тьму

Юнги не даёт Чонгуку одуматься. Он заводит шкатулку и открывает ее, заставляя императора отвлечься на ритмичный звук. В прохладных покоях императора, где мягкий свет лампад рассекает полумрак, стоит Юнги, любимый и желанный омега, готовый к танцу. Его хрупкая фигура в струящемся шелке кажется легкой, как перышко, а темные волосы, раскинутые в беспорядке, сверкают, как ночь, освещённая звёздами. Император, облачённый в ночные одежды, сидит на мягкой тахте, взгляд его прикован к омеге, не позволяя ни одному воспоминанию о днях минувших затмить эту картину. Чонгук залпом выпивает щербет и отставляет стакан в сторону, смотря в фиолетовые глаза напротив. Музыка заполняет пространство, её отголоски словно завораживают каждый уголок огромных покоев. Юнги начинает своё волнение медленно, плавно, как будто сама жизнь стекает с его рук. Каждое движение — это история, рассказывающая о радости и грусти восточной земли, о тайнах, хранящихся в их культуре. Свет играет на поверхности его кожи, и омега становится живым полотном, каждая поза подчеркивает утонченность его талии и грацию рук. Император не отрывает глаз: он видит в Юнги отражение своего величия и своих желаний. Его сердце замирает, когда омега поворачивается к нему, как будто весь мир вокруг перестает существовать, остаются лишь они двое — Чонгук и Юнги, окруженные театром теней и света. Танец поглощает его мысли, и в этот момент Чонгук понимает, что Юнги — не просто омега, а муза, пленник его души. Каждая его волна, каждое движение дышит магией, и Чонгук теряется в этом потоке, позволяя своему разуму скользить по волнам его грации. Он не мигает, словно опасаясь, что тень одного движения сможет развеять всё волшебство, созданное в этот миг. Этот танец — сама жизнь, а Юнги — воплощение, душа и вдохновение этой самой жизни. Юнги ритмично двигает бедрами и скидывает с лица вуаль. Чонгук любуется, как омега закусывает губу, сосредотачиваясь на движениях, как жмурит глаза и нос, когда понимает, что ошибся, но император ошибок не замечает. Конечным для Чонгука становится момент, когда Юнги собирает свои волосы в хвост и делает глубокую волну животом, а после, продолжая движения бедрами, медленно оседает на пол. Точно в этот момент заканчивается музыка, а Чонгука словно к тахте прибили. Юнги поднимается, откидывая волосы назад без рук, и Чонгук почти чувствует, как кончает. Юнги до невозможного сексуален, и альфья сущность пробуждается. Чонгук отчего-то стесняется, он оттягивает кафтан, не позволяя любимому заметить столь явное возбуждение. Юнги подходит ближе, садится к императору на колени, и Чонгук чуть ли не воет. Юнги обхватывает ладонями лицо императора и трепетно целует. Сладко-тягучий поцелуй, словно мнимое спасение, но на самом деле еще больше губит. У Чонгука внутри все триста раз переворачивается, и он впервые позволяет себе нечто большее – обхватывает мертвой хваткой ягодицы омеги, сжимая их покрепче. Юнги к нему ластится, жмется, бедрами крутит, будто продолжает еще более приватный танец. Чонгук от его губ отрывается и вцепляется в шею, вылизывая ее. Внутренний альфа берет верх, и Чонгук омегу терзает, прижимает ближе, обнаженную грудь пальцами ласкает. Чонгук опускается и языком пробует сладость омежьей груди, отчего Юнги чуть ли не подбрасывает. Юнги, которого до Чонгука целовали лишь единожды, к каждой ласке льнет, от любой кричать готов. Джамиль не церемонился. Ни ласки, ни растяжки. И Юнги пугается, когда вспоминает бывшего мужа, будто его дух всегда здесь, всегда за ним смотрит и не дает счастье обрести. Словно в голове что-то замыкает, запрет стоит, и как бы Юнги не хотел – отдаться не может. В голове слишком ярко вспыхивает ощущение той боли, что доставлял ему Джамиль. Чонгук смотрит в омежьи глаза, а Юнги отвечает. Они читают друг друга по глазам, но омега не выдерживает долгой тьмы. Его глаза испуганно бегают, и Чонгук ослабляет хватку. — Мое сокровище испытывает меня, — тихо произносит Чонгук, тяжело выдохнув. Чонгук бы разложил его на этой тахте, не доходя до постели, но омега не готов, хотя пытается, — Ещё поцеловать или хочешь спать? — Чонгук, — Юнги так редко называет императора по имени, что тот от сладкого голоса вздрагивает, — Плохо станцевал? Если императору не нравится танец, то до постели не доходит, — Юнги бубнит себе под нос, теряя остатки уверенности. — Хорошо станцевал. Мне очень понравилось, — отвечает император, убирая прядку волос омеги за ушко, — Кто тебе сказал эту глупость? — Чонгук... Почему Вы еще не...? — омега вздрагивает, вспоминая слова Амина. — Мое сокровище. Я жду, когда ты будешь готов, — Чонгук мягко целует омежьи губки, после носик, — Я очень тебя хочу. — Но я готов, — отвечает омега не очень убедительно и обвивает ручками шею альфы. — Сокровище мое, ты до сих пор дрожишь, когда я касаюсь тебя, — отвечает Чонгук, смотря в омежьи глаза, — Не слушай гаремных сплетников. Я могу ждать долго. Но иногда бывает, что тяжело успокоить своего зверя. Я не хотел тебя напугать. Юнги сам не понимает, что делает. Его накрывает порыв, желание сделать Чонгуку «хорошо». Так, как он любит. Вот только как это? Он ладонью ведет по груди альфы, опускаясь ниже, к кромке брюк. Чонгук чуть ли не задыхается, когда омега обхватывает его достоинство и выпучивает глаза от размера. Юнги думает о чем-то своем в этот момент, но хватку не разжимает, и альфа почти начинает скулить. Омега отпускает хватку, но всего на мгновение, он слезает с бедер императора и рывком оттягивает его брюки. Юнги, вспоминая неприятный опыт, опускается на колени и смотрит на стоящее колом альфье естество. — Юнги, ты не должен, чёрт... — Чонгук сдавленно выдыхает, когда омега касается языком раскрасневшейся головки. Чонгук пальцами вцепляется в обивку, а Юнги, которого впервые в жизни не торопят, не суют член в рот, заставляя давится, пробует аккуратно и по чуть-чуть. Омега мажет языком по всей длине члена, придерживает его двумя ручками и то и дело смущенно смотрит на императора, что от долгожданной ласки едва держится. Чонгук устремляет взгляд в зеркало напротив и снова умирает, видя, как Юнги сидит меж его расставленных ног. Чонгук не подталкивает омегу, но не касаться не может, поэтому мягко поглаживает любимого по затылку, поощеряя. Чонгука теряет весь воздух, когда привыкший омега берет в рот головку. Юнги такой старательный омега, он пытается помочь себе руками, но по итогу, чтобы взять глубже, хватается ладонями за альфьи бедра, создавая себе опору. Чонгук собирает волосы омеги в хвост, удерживает их одной рукой, чтобы не мешали. А второй пытается удержаться на месте, опираясь о край тахты. Юнги берет его лишь наполовину, член упирается в горло, и дальше омега не может. Юнги понимает, что его возможности на этом ограничиваются, поэтому выпускает орган из-за рта, и заново вбирает, слегка втягивая щеки. Омега двигает головой ритмично, ласкает член языком, даже не представляя, как в этом момент Чонгук сходит с ума и хрипловато стонет, и омега в этот момент понимает, что делает всё правильно. Чонгук готов позорно кончить всего через минут семь таких ласк: может сработало воздержание, а может желанный омега. Чонгук пытается мягко отстранить Юнги, но тот цепляется за бёдра альфы, принимая в себя горячее семя. Юнги отстраняется, аккуратно облизывает губы и смотрит на альфу. Чонгук пытается отдышаться, натягивает штаны и опускается к омеге, садясь также на колени. Юнги на Чонгука смотрит, не мигая, следит за его эмоциями, пытаясь понять его мысли. А Чонгук слов подобрать не может. Он берет омегу за подбородок и приближается, мягко накрывая его губы своими. Юнги сначала отстраняется, ведь сейчас это так непорядочно после грязных ласк, но Чонгуку плевать, он целует омегу, даря ему свою любовь и заботу. — Я не смог сделать хорошо. Я научусь, — шепчет Юнги в губы альфы. — Нет, всё хорошо, мне понравилось, — Чонгук прижимает омегу к себе ближе, и пытается подобрать слова, которые будет правильно сказать. Он поднимает голову омеги и заглядывает в его глаза, а Юнги, смущенный своей же выходкой, уводит взгляд, — Ты сделал это потому что хотел или потому что чего-то боишься? Смотри в глаза. Омега машет головой уходит от ответа. Но Чонгук не позволяет от себя отстраниться, смотря в бегающие аметистовые глаза. — Говори, — у Чонгука резкое помутнее, ему тяжело держать себя в руках, поэтому он вновь целует омегу, заставляя того расслабиться, — Ну же. — Я хотел сделать тебе хорошо, — тихо отвечает омега, щечки которого аллеют, — Но и боялся тоже. Привезли новых омег, нормальных... А я только тебя мучаю, — Чонгук шумно выдыхает на слова омеги и поднимается с пола, затем поднимает омегу и садится с ним на тахту. Чонгук специально не сажает его на свои бедра, а рядом, чтобы омеге было спокойнее. — Мне никто, слышишь, никто, кроме моего сокровища, не нужен. Я решу этот вопрос, чтобы тебе было спокойнее, ладно? Тише, маленький, — Чонгук целует любимого омегу в висок и прижимает в свои объятия. — Но господин Амин...? — омега не завершает вопрос, не зная, что можно говорить. — Он переживает. Папа хочет, чтобы у нас были дети. Не бойся, я знаю, что рано или поздно ты будешь готов, и у нас будет ребенок. Я тебя не тороплю, я уже много раз говорил, что могу подождать. Юнги кивает. В голове звоном раздается голос Амина, других омег и тот самый, что не оставляет даже после смерти. Юнги съёживается, утыкаясь в шею своего альфы. Омега дышит сандалом, что уже въелся не только под кожу, но и в сердце, и клянется себе, что научится быть самым лучшим омегой и обязательно подарит Чонгуку детей. ~ ~ ~ Сокджин заходит в гарем, и все омеги, беты подскакивают с места, кланяются ему. Сокджин, который на своем острове к этому привык, здесь чувствует это неправильным. Но всё правильно. В голове всплывают Намджуновы слова. Он представление императора. Сокджин слегка улыбается, проходит дальше, жестом руки позволяя омегам и слугам вернуться к своим делам. Сокджина не видели со дня свадьбы, многие подходят, кланяются и еще раз поздравляют с браком. Сокджин садится на свободную тахту и улыбается, принимая предложенный напиток. Омега принюхивается, и только потом отпивает. Осторожность не помешает. — Посмотри на нового господина, видно понравился императору, раз так долго пробыл в главных покоях, — доносится до ушей Сокджина. — Конечно, посмотри, какой господин красивый, не то, что ты, — хихикает второй омега, — Бэкхён, наверно, волосы на себе рвёт. Сокджин улыбается, пробует поднесённый лимонный лукум, возвращаясь мыслями к трапезе с мужем. Сокджин понимает, что хочет вернуться в покои, где всё пропахло их любовью, но решает посидеть ещё немного. — Господин, — омега средних лет кланяется и с позволения Сокджина садится на подушки рядом, — Меня зовут Марсель, я главный смотритель гарема и теперь ваша правая рука. Сокджин рассматривает Марселя. У него светлые необычно короткие волосы, собранные в маленький хвостик на затылке, он одет в простой кафтан. Марсель слегка щурит глаза, когда открывает какие-то бумаги. В его волосах, как и в бровях, виднеется легкая седина. Но сам он выглядит чуть моложе, чем говорят. Марсель ведает о последних гаремных делах, уточняет пожелания своего господина и склоняет голову. — Забыл уточнить, — Марсель роется в своих листах и находит нужный, — Мы подготовили Вам лучшие покои в гареме, но император сказал, что вы будете жить в его покоях? — Все верно, таково желание императора, — отвечает Сокджин, замечая, как все омеги подсаживаются поближе, чтобы подслушать, — Но эти покои пусть остаются, там будут жить дети в будущем. — Господин, — Марсель поднимается и спрашивает на ушко, чтобы пытливые омеги не слушали, — Хотите, чтобы Вас осмотрел лекарь? — Лекарь? — Сокджин невольно касается своего живота, — Я не думаю, что беременность могла наступить так быстро, — шепотом отвечает омега. — Если сцепка была, то наступила, — также тихо отвечает Марсель. — Подождем, — отвечает Сокджин, пытаясь скрыть смущение. Он в голове подсчитывает, сколько раз за две недели была сцепка и невольно улыбается, — Я бы хотел увидеть Минсу. Марсель откланивается и посылает одного из слуг за маленьким господином. ~ ~ ~ Тэхён пальчиками водит по узорам на груди альфы, то и дело опускаясь к своему имени. Он нащупывает под именем шрам, и это лишь один из многих, что спрятаны под узорами. Как часто альфа был на грани? Как часто мог распроститься с жизнью и не дать Тэхёну почувствовать себя любимым? Хосок мирно спит, его лицо спокойно и безмятежно, а омега уже около часа его рассматривает. Солнечные лучи пробиваются в комнаты, слегка слепят глаза, и Тэхён прикрывает очи мужа своей ладонью. Пусть поспит еще немного, пусть их счастье продержится чуть дольше. Воспоминания прошедшей ночи градом падают на омегу. Тэхён с улыбкой вспоминает каждое движение, каждый оргазм, каждую ласку. Ему было чертовски хорошо, и Тэхён это признает. Омеге хочется еще, он не насытился. Тэхён коротко чмокает мужа в губы, а тот начинает шевелиться. Омега не знает, что делать. Он отворачивается, кутается в одеяло и жмурит глаза, будто спит. Хосок просыпается, приподнимается на локтях и смотрит на мужа, внутри всё переворачивается от невероятной любви, растекающейся тягучей патокой в груди. Альфа убирает кудрявые волосы со лба мужа и целует его в висок. Хосок поднимается с постели, натягивает на себя штаны и подходит к дверям. Он требует принести завтрак и возвращается. Еще раз смотрит на омегу, убеждаясь, что он достаточно укрыт, чтобы бы даже слуги беты не увидели хоть миллиметр обнаженной кожи. Хосоку от одного присутствия омеги жарко. Он одеваться не спешит, подходит к столу, наливает себе воды, ощущая бокал залпом. Чон гуляет по собственным покоям, пока слуги накрывают стол. Альфа замечает сундук с омежьими вещами и открывает. Сундук почти пустой, и Хосок почти уверен, что Тэхен бы забил шкаф до отвала. В сундуке две книги, один черный наряд, одежда для танцев белого цвета и такого же цвета длинный халат. Он цепляется взглядом за танцевальный наряд, поднимает его, рассматривает по всякому, подмечая разрезы, монетки. Хосок представляет своего мужа в этом и чувствует, как утреннее возбуждение крепчает. Когда слуги заканчивают с трапезой, Чон подхватывает халат и подходит к кровати. Он вешает халат на бортик со стороны мужа и отходит к столу, грузно садясь на подушки и скидывая какую-то тарелку. Тэхён от звона вздрагивает, но глаза не открывает. Он аккуратно принюхивается и чувствует, что альфа абсолютно спокоен. И Тэхён его спокойствия боится. — Я знаю, что ты не спишь, лисенок. Долго претворяться будешь? — тихо спрашивает Хосок, накладывая омеге на тарелку все, что он любит. На большую лепешку альфа выкладывает сыр и мясо, немного овощей, заворачивает аккуратно и рядом с «рулетом» кладет немного оливок. Тэхён кофе терпеть не может, Чон наливает ему свежезаваренный чай и добавляет туда ложечку меда. Этот вопрос Хосок уже изучил, его действия уверенные и отточенные. Тэхён садится на кровати, прикрывает одеялом обнаженное тело, что альфа вдоль и поперек изучил, — Иди завтракать. Хосок глаза в тарелку опускает, чтобы не смущать непривыкшего омегу. Тэхён надевает шелковый халат, но в этот раз запахивает его посильнее, закрывая расцветающие на коже следы альфы. Тэхён проверяет шею, понимая, что Хосок метку не поставил. Значит все плохо. Омега послушно встает, но вымотанный утехами, чуть ли не падает – ноги разъезжаются в стороны. Хосок улыбается, понимая, что чуть-чуть перестарался. Тэхён берет себя в руки и подходит, садится рядом с мужем. Хосок его ладони перехватывает, пальчики целует, а после губы. Тэхён на поцелуй отвечает, мечтательно прикрывая глаза. Такое славное утро, но парализующий страх не отпускает. Хосок передает ему чай, и омега немного отпивает. Альфа трапезничает неспеша: попивает кофе, пробует все понемногу, и Тэхён в шоке от такого аппетита. Хосок не останавливается, а омега, смотря на свою любимую еду, не может себя даже заставить что-то съесть. Он пьет сладкий чай с медом и улыбается, чувствуя, как слезы подступают. Хосок знает даже это. — Не вижу вещей твоих. Хочешь всё обновить? Я пришлю к тебе портных, они снимут мерки и нашьют тебе наряды. Или, если хочешь – съездим на рынок, там купим, — произносит Хосок, оглядываясь на сундук. — Я... дома есть хорошие вещи, можно просто забрать, — отвечает Тэхён, пытаясь понять поведение альфы. У них всё хорошо? Развода не будет? — Лисёнок, — Хосок оборачивается к омеге, что отшатывается, как от кипятка, — Я сделал тебе больно? Ты странно себя ведешь. Прости, если причинил боль, потерял контроль, ты такой... такой... — Хосок касается его щёк, оглаживая большими пальцами. Он не может подобрать слова, но за мужа переживает. Тэхён бледный, испуганный, совсем не похожий на себя. — Нет, я в порядке, — тихо отвечает Тэхён прямо в губы Чона, что решил его поцеловать. Тэхён не сопротивляется, но и не отвечает. — Лисёнок, где твоя оскорбиночка? Оскорби меня чуть-чуть, мне страшно, — произносит Хосок, заглядывая в тэхёновы глаза. — Пф, — Тэхён взгляд отводит из хватки вырывается, — А еще что, может станцевать? — хамовато спрашивает омега, закидывая оливку в рот. — Слава Всевышнему, мой омега тут, — Хосок выдыхает с облегчением, чмокает мужа в висок и пододвигает к нему тарелку. Тэхён принимается за завтрак, — Но от танца не откажусь, когда ты захочешь. Хосок болтает без остановки, а Тэхён слушает, даже начинает смеяться. Он забывает про страх расправы, про нервы, просто наслаждается обществом мужа. Тэхёну вдруг становится так спокойно. Обычное утро. Вместе проснулись и позавтракали, Хосок стал приводить себя в порядок, а Тэхён любоваться, как он одевается самостоятельно. Обычно альф с таким статусом обслуживают слуги или хотя бы муж. Омега закинул ногу на ногу и глянул на балкон, на который так и хотелось выйти. Задумавшись, Тэхён не заметил, каким голодным взглядом на его ноги смотрел Хосок. За одну ночь мужем не насытиться, и Хосок, повинуясь своему прозвищу, охотится за жертвой. Хосок усаживается у ног своего омеги и выцеловывает коленки, щиколотки, закидывает стройные ноги себе на плечи. Тэхён откидывается на мягкую спинку софы и кусает пухлые губы, принимая до дури приятную ласку. Хосок подтягивает к себе мужа за бедра, приподнимает их и, разведя половинки, горячим языком касается ложбинки. Тэхёнов стон, протяжный и громкий, наполняет покои, и альфа сильнее сжимает стройные ноги, активно вылизывая мужа. Горячий язык проникает в нутро омеги, и он скидывает подсвечник со столика, когда случайно толкает его ногой. Хосок судорожно ищет пояс халата, развязывает его, но от вылизывания ни на минуту не отвлекается, ладонями поднимается к груди и касается чувствительных сосков. Омегу подбрасывает, он бедрами зажимает голову мужа, не позволяя ему отстраниться. — Хосок, Хосок... — омега стонет имя мужа, понимая, что на грани. Тэхён сжимает ладонями волосы супруга на затылке, активнее подталкивая к чувствительной точке, а потом зажимает мужа слишком сильно, покоряясь волне оргазма. Тэхён размякает мгновенно, хотя его все еще потряхивает. Хосок смотрит на него хитро. Его губы блестят от смазки, но альфа поднимается, слизывая бледное семя с впалого живота. Хосок машинально целует шрам, а после поднимается и целует мужа пару минут. Тэхён на такой порыв отвечает с трудом, ведь еще отдышаться не смог. — Прости, — шепчет Хосок, — Мне нравится твое лицо, когда ты кончаешь. Не смог удержаться. Хосок отстраняется, и омега запахивает халат. У Тэхёна дрожат ноги, но он усаживается, смотря на мужа, что не потребовал тоже для себя. Так странно. Хосок садится за свой стол и разбирает накопившиеся письма. Тэхён любуется его работой какое-то время. Хосок хмурит брови, когда пытается написать ответ. Тэхён видит, что перо он держит неправильно, и хочет помочь, но продолжает сидеть на месте. Хосок сминает один лист за другим, и тогда омега все-таки подходит. Чон перехватывает его за талию, усаживая на свои колени. — Ты неправильно держишь перо. Так у тебя не получится хорошо написать, — произносит Тэхён, — Ты как будто вчера только писать начал, — Тэхен смотрит на письмо, на которое надо написать ответ, берет перо и, макнув в чернильницу, начинает писать. Нужно отблагодарить за поздравление со свадьбой, уж это Тэхён сам сочинит. — Ну, не вчера, а года три назад, — отвечает альфа. Он с явной завистью и восхищением смотрит на каллиграфический почерк. — Почему так поздно? — Тэхен передает перо мужу, показывает как держать , и тот ставит свою корявую подпись. Тэхён берет следующий лист и пишет заново. — Я же сирота, лисенок. Скитался по улицам, потом пошел в военный корпус. С императором подружился, и он меня к себе взял. Но обучать неуча никто бы и не стал, я же просто хищник, посыльный императора. А потом сам захотел научиться, чтобы тебе писать, и... ничего не вышло, — Хосок следит за профилем мужа, что идеально пишет, переодически убирая изящными пальчиками мешающие волосы. — Ты и мне так ужасно писал? — омега вскидывает бровь, а альфа снова ставит подпись, второй рукой сжимая тонкую талию. — А ты не читал мои письма? — интересуется альфа, пересаживая мужа лицом к себе. — Выкидывал, не открывая, — язвит омега, отводя взгляд и закусывая губу. Хосок знает, что он так делает, когда врёт. Альфа хитро улыбается, чмокает мужа в губки. — Ну и хорошо. Я думал ты не выйдешь за меня, когда узнаешь про измены и моих пятерых детей... Я три письма подряд извинялся, — вскидывая брови, произносит хищник, обнимая мужа покрепче, чтобы тот не сбежал. — Хосок! — омега сначала хмурится, а потом поднимает одну бровь в недоверии, — Там не было такого! — Значит, читал. Небось и хранил в шкатулочке? — Хосок победно улыбается, а Тэхён дуется, понимая, что спалился. Хосок чмокает его еще раз, но омега упрямится, не отвечает, — Конечно, не было, я бы тебе не изменил, я преданный альфа, и дети у меня могут быть только от тебя, — произносит альфа и, видя погрустневшее лицо Тэхёна, мысленно прописывает себе удар в нос, он кивает на низ живота омеги и подбирает слова, но подходящих нет, — Прости, если напомнил, об этом... Тэхён молчит. Он даже не знает, как отреагировать на то, что Хосок знает его тайну, но ничего не делает. Омега выпутывается и отходит от мужа в противоположный угол комнаты. Ком подкатывает к горлу, а дурацкие слезы градом стекают по щекам. Хосок хочет подойти, успокоить, но Тэхён его рук избегает, сам себя обнимает. В ненавистные воспоминания возвращаться не хочется. Тэхён чувствует их кожей, чувствует цепкие руки, чувствует холод железа, чувствует горячий нож и дрожит. День, когда это случилось въелся в память, да и к тому же испортил омеге всю жизнь. Тэхён был совсем юным, когда его изнасиловал двоюродный брат, приехавший погостить. Тэхён до сих пор животом чувствует прохладу дерева, к которому его прижимали. Тэхён помнит, как через шесть месяцев его привязали к холодной железной кровати, как резали на живую, избавляя от ненужного ребенка. Тэхён помнит эту боль, о которой напоминает длинный шрам, Тэхён помнит маленького ребенка, которого достали из него, который так и не смог вздохнуть. Тэхён помнит, как чуть не умер от незаживающей раны и болевого шока. Тэхён помнит, как врач сказал, что он никогда не родит. Тэхён не может сдержать порыв, начинается истерика, он осядает на пол и чуть ли не рвет на себе волосы. Терпкий имбирь с кедром его окутывает, и Тэхён цепляется за него, как за спасение. Хосок что-то говорит, но Тэхён и слова разобрать не может первое время. Тэхён утыкается мужу в грудь. Плевать уже, откуда он знает, главное, чтобы его воздух, его возможность жить осталась с ним. — Не уходи, не бросай меня, — умоляет омега, цепляясь мертвой хваткой за руки альфы. — Никогда не брошу, я же тебя люблю, а любовь спасает, — омега почти скулит от жуткой внутренней боли, бьётся в панике, и Хосок пытается забрать его боль в себя. Тэхён, повинуясь боли, бьет Хосока кулаками, по спине, выплескивает чувства, а Чон принимает. Омега постепенно успокаивается, Хосок повторяет сладкое «люблю» без остановки. Альфа качает мужа, как ребенка, прижимает ближе, чувствуя, как тяжело на душе. Хосок его боль на себя принимает, виноват, что раньше не встретил, раньше не забрал. Хосок на муки мужа смотреть не может, а его Тэхен, его лисенок, шмыгает носом. Чон его слезы утирает, зацеловывает личико. — А если у нас не будет детей? — тихо спрашивает омега, прижимаясь к мужу. — Значит вся моя любовь будет только твоей. Мне ты нужен. ~ ~ ~ Чонгук шикает на Зулифа, что заходит в покои слишком шумно. Юнги ворочается на кровати, но продолжает спать. Рубаха альфы, что сильно велика, открывает вид на ключицы, и Чонгук хочет их поцеловать. Альфа накрывает его одеялом и развязывает балдахин, закрывая кровать от солнечного света. Пусть поспит еще немного. Чонгук целует любимого в макушку и улыбается. Альфа слезает с кровати и подходит к своему столу. Он берет написанный ночью указ и ставит свою печать. Когда печатка высыхает, альфа скручивает указ и подходит к Зулифу. Он передает указ слуге и застегивает кафтан, спеша куда-то. Чонгук для себя все решил: он даст Юнги спокойствие любым способом. — Без предварительного согласования с папой. Собрать всех и озвучить. Выполнять немедленно и без возражений, — Чонгук оборачивается на свое сокровище и мягко улыбается, наполненный спасительной любовью, — Юнги пусть спит, не будить. Но отправь его слуг с одеждой. И пусть эти покои до моего возвращения не покидает. Зулиф кивает и выходит из покоев. Он передает указание о сборе другим слугам и торопливо спускается вниз. В гареме еще убирают после завтрака, Амина здесь нет, и Зулиф нервно топает ногой. Омеги и беты собираются, словно ленивые мухи, и Зулиф уверен, что за это время десять раз поседел. — Император издал новый указ, касаемо гарема, — начинает Зулиф, когда все стоят по местам. Зулиф смотрит наверх и видит Амина, стоящего на балконе. Он склоняет голову в извинении, а главный омега махает рукой, — Все омеги, что еще не были в имперских покоях и имеют возможность на продолжение рода будут выданы замуж в течение месяца. Омеги, что лишились возможности иметь детей будут пожалованы в слуги главного дворца и дворца Хищника. Омеги, что являются наложниками и имеют способность родить могут остаться в гареме, либо быть выданными замуж по своему желанию. Император дает указание не пускать больше наложников в имперские покои за исключением, — Зулиф заминается, кусая губы. Он поглядывает на Амина, видя его нахмуренные брови, — его законного мужа, официального члена династии Чон, Чон Юнги. В честь проведенного свадебного обряда будут розданы угощения и золото. Зулиф завершает указ и складывает его в рулон. Он смотрит на Амина, что с психом сбегает с лестницы и идет ему на встречу. Омеги громко суетятся, кто-то ревет белугой, кто-то читает список «на выданье». Кайрас находит свое имя и имя повара рядом, омега начинает злиться и плакать одновременно, оседает на тахту и хочет рвать и метать. — Кайрас, — Чимин садится рядом с омегой и гладит его по плечу, — Мне жаль. — Это нечестно! Этот Юнги ему надоест, и император будет выбирать из оставшихся в гареме наложников, а больше десяти тут не остается! Это был бы большой шанс! Но меня выдадут за какого-то безродного повара и обяжут ему рожать, — Кайрас плачет, а Чимин подает ему воды. Младший омега залпом выпивает воду и продолжает всхлипывать. — Жалко тебя... Ведь если бы Юнги не попал сюда, твоя очередь бы пришла, и ты бы покорил императора. Или вчера, если бы Юнги не сорвал праздник, — Чимин изображает сочувствие, а Кайрас грусть сменяет злобой, проклиная Юнги всей душой, — Я думаю, что ты намного красивее. Если бы у Юнги было бы пару изъянов император бы на него не посмотрел, — Чимин поправляет омеге волосы, достает из своей прически острую спицу, что была заточена явно не для волос, и передает младшему. Кайрас глазами хлопает, а потом вставляет предмет в свою прическу. Слуги носятся туда-сюда. Император подкинул им работы. Всех омег надо заново осмотреть, распределить, связаться с потенциальными мужьями, а тому же подготовить золото и угощения. Один из слуг, Чиён, которому нужно добраться в покои императора, чтобы отнести одежду для нового господина, мечется, так как не может выпутаться из пытливых омег, умоляющих отвести к лекарю. Чимин выглядывает бету и, заметив сверху стопки знакомую вуаль, хватает Кайраса за руку и подходит к Чиёну. — Помочь, Чиён? — Чимин-а, надо отнести эти вещи в покои императора, к господину Юнги... А я не могу уйти, — Чиён потерянно топчется на месте, не понимая, за что хвататься. — Кайрас отнесет, — Чимин забирает стопку и передает ее младшему омеге. Заплаканный омега несколько раз кивает, сжимая вещи. Чиён рассыпается в благодарностях. Чимин Кайрасу подмигивает. Омега, вцепившись в вещи, как в спасенье, бежит по коридорам, сломя голову. В полумраке роскошных покоев императора царит тишина, прерываемая лишь тихим дыханием спящего Юнги. Солнечный свет, пробираясь сквозь тяжелые занавеси, освещает его нежное лицо, полное спокойствия. Однако в этот момент в коридорах дворца раздается шорох, и в уверенном, почти безумном беге появляется Кайрос, наложник, одержимый жгучей завистью и стыдом. Кайрас мелькает, как тень, в его глазах бушует ненависть. Он тихонько приоткрывает дверь, и его сердце замирает от жгучего желания причинить вред. Кайрас кидает вещи прямо на пол и подходит ближе. Юнги, такой беззащитный, такой прекрасный, в идеально сверкающей чистотой белой рубахе, что принадлежит явно не ему. Кайрас впервые вглядывается в Юнги, подмечая его истинную красоту, и эта красота лишь усиливает ярость омеги. Собравшись с силами, наложник прыгает к кровати, где спит его соперник, и, обхватив его голову подушкой, затевает борьбу. Кайрас давит сильнее, а Юнги, которому не хватает кислорода, распахивает глаза, хрипит. Кайрас давит еще сильнее, но Юнги, почувствовав опасность, неожиданно вырывается, отталкивает невидимого врага с такой силой, что тот чуть ли не падает на пол. Гнев охватывает Кайраса, и он, вскочив на ноги, наносит удары руками, как будто в борьбе с невидимым врагом. Юнги, сонный и ничего не понимающий, подхватывает первое, что попадает под руку. Он кидает подушки в врага, соскакивает с кровати и бежит к двери, кричит, зовет охрану, что в этот момент словно оглохла. Кайрас толкает его, заставляя упасть и сует в рот его же вуаль вместо кляпа. Кайрас, словно обезумев, садится на омегу и наносит удары кулаками то по лицу, то по ребрам, а Юнги хрипит от боли. Пальцы Кайраса смыкаются на заколке в волосах, и он, не размышляя о последствиях, начинает наносить удары, оставляя кровавые полосы на белоснежной коже Юнги. Эта борьба, полная безумства и страсти, разыгрывается под пологами кипящего дворца, где каждая деталь, каждая тень становится свидетелем невообразимой драмы, которая, казалось бы, не имеет конца. Кайрас останавливается, когда видит, что белая рубашка на Юнги пропитана кровью, а сам омега перестает сопротивляться. Он заносит заколку-спицу над собой, подмечая последний удар.