Губы Ангела / Lips of an Angel

self·ish /ˈselfiSH/

Преданный исключительно себе; заботящийся лишь о собственных интересах и благополучии, невзирая на других.

***

Сегодня Рин Итоши позволит себе несколько эгоистичных решений. Первым из них станет согласие выйти из дома этим вечером. Хотя, если взглянуть на это чужими глазами, его шаг за пределы привычной зоны комфорта легко счесть чем-то достойным похвалы — ошибочно истолковать как жест альтруизма. Только один человек сегодня знает истинные намерения Рина — и это не тот, кто помогал ему выбирать одежду, держал его за руку по дороге сюда, чьи слегка пьяные глаза засияли, распахнувшись вместе с улыбкой, когда он попросил Рина потанцевать. Улыбкой, которая не дрогнула даже тогда, когда Рин отказал. И это не бармен — с заляпанным полотенцем, перекинутым через плечо, ставящий перед Рином очередную порцию. Это уже четвёртый напиток за вечер: слишком мало, чтобы потерять ясность, но вполне достаточно, чтобы немного расслабиться. Рин залпом выпивает, и жжение джина смывается пузырьками тоника. Он рассеянно водит пальцем по краю стакана — с каждым кругом тело становится чуть легче. С тяжёлым выдохом он достаёт телефон, с трудом выуживая его из заднего кармана узких джинсов. Всего на мгновение он задерживает взгляд на экране блокировки — на сапфировых глазах и розовых губах, изогнутых в улыбке, от которой щемит внутри. Он хочет, чтобы этого образа, этих воспоминаний и тех чувств, что при одном взгляде шевелятся внутри, оказалось достаточно, чтобы остановить его. Но этого недостаточно. Он находит нужный контакт и сразу отправляет сообщение. Rin: 5 По правде говоря, это всё, что нужно отправить. Он тут же смахивает переписку с экрана, а потом удаляет её — на всякий случай. Не то чтобы его партнёр когда-нибудь лазил в его телефоне, не то чтобы у него был повод не доверять Рину. Эта мысль прожигает его короткой вспышкой, прежде чем он гасит её, вдавливая в бетон, не позволяя пламени разгореться. Рин на мгновение сканирует зал, замечая разгорячённый взгляд, сверлящий его из другого конца помещения. Пока что он его игнорирует — мысли заняты тем, чтобы выцепить знакомую макушку среди тел, извивающихся на танцполе. Заметив её, Рин пробирается сквозь толпу, поворачиваясь и переступая, будто в собственном танце. Он обхватывает руками знакомую фигуру, склоняя голову на его плечо. Яркие глаза тут же поворачиваются к нему, а встревоженные руки тянутся к рукам Рина на талии — прежде чем он успевает сориентироваться. — Рин! — протягивает знакомый голос. Он почти не слышит его из-за гремящих басов, раскатывающихся по залу, но мозг без труда заполняет недостающее, подставляя тысячи других раз, когда он уже слышал его. Рин утыкается носом в его шею — мягкая кожа там липкая от пота. — Я выйду ненадолго подышать свежим воздухом, — говорит он, приближая губы к уху своего парня. Он оставляет лёгкий поцелуй на изгибе челюсти — своего рода извинение, — но не за желание побыть одному, а за преступление, за которое он по глупости надеется никогда не предстать перед судом. Он чувствует, как вспотевшие пальцы переплетаются с его собственными, как бёдра под его руками продолжают двигаться в такт музыке, притираясь к нему, пока тот обдумывает слова Рина. Рин позволяет ему покачаться так ещё мгновение — то ли из чувства долга, то ли по привычке — хотя грань, разделяющая эти два понятия, давно уже стёрлась. Он оставляет ещё один поцелуй, на этот раз у края влажного лба, мягко побуждая его ответить. Партнёр отстраняется и оборачивается к Рину. Глубокие синие глаза — стеклянные от опьянения. В них отражаются яркие стробоскопы клуба — почти так же, как сегодня днём отражались прожекторы стадиона. Иногда Рину кажется, что это сияние идёт изнутри, что он так переполнен им до краёв, что было бы странно, если бы часть не проливалась наружу. — Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — спрашивает он, сводя брови к переносице от беспокойства. Между ними образовывается морщинка. Рин качает головой и оставляет ещё один поцелуй, на этот раз в мягкие губы. Он прокручивает в голове несколько фраз; мыслительные шестерёнки замедляются из-за лёгкого опьянения. Впрочем, если подумать, они никогда не работали гладко — не с тех пор, как он был молодым, оптимистичным и наивно уверенным в своём месте в мире. — Веселись, — в итоге решает он, выдыхая в интимное пространство между ними. — Я не хочу, чтобы ты что-то упустил. — Это не было бы упущением, Рин, — начинает тот, но замолкает, когда его губы снова оказываются пойманными в ещё один мягкий поцелуй. Рин чувствует, как бёдра снова прижимаются к нему, и тает от такого внимания. Он ощущает вкус алкоголя на этих губах и слизывает его в жалкой попытке ещё сильнее заглушить свои чувства. — Продолжай танцевать, детка, — говорит он, где-то между приказом и мольбой. — Ты это заслужил после сегодняшнего дня, — добавляет он для пущей убедительности. Рин следит, чтобы голос оставался спокойным, не позволяя растущему нетерпению прорваться наружу, хотя чувствует, как оно просачивается в самые кости. Он мысленно начинает молиться, но бросает это занятие уже на первых слогах, вспомнив о своих греховных намерениях. — Ладно! Пообещай, что напишешь мне, если понадоблюсь, — говорит он, сжимая ладони Рина и мягко, искренне улыбаясь. Если бы Рин был лучше, моральнее и честнее, изгиб этих губ рассёк бы его пополам — оставив выпотрошенную гниль напоказ для любого, у кого хватило бы духу смотреть. Но Рин давно перестал быть таким человеком. И всё же чувствует этот порез. Лезвие притупилось от повторяющихся ударов, но всё ещё достаточно остро, чтобы оставить шрамы. — Обещаю, — выдыхает Рин, оставляя невесомый поцелуй у его носа, выпутываясь из объятий мужчины, с которым он делит свой дом, свою жизнь. Как только толпа редеет, Рин жадно втягивает воздух — первый полноценный вдох с того момента, как он отправил то сообщение. Нервозность и чувство вины перетекают в возбуждённое ожидание, распускаясь внутри него приторно-сладкими розами. Он идёт по знакомому пути в уборную, и каждый шаг уносит его всё дальше — одновременно к погибели и к спасению.

***

Перед тем как войти, он грубо вытирает руки о джинсы, надеясь, что трение сотрёт с него любые следы чужого присутствия. Словно попытка растереть это прикосновение делает грех менее тяжким. Дверь захлопывается за его спиной со щелчком, похожим на выстрел. Рин полагает, что выстрел был бы менее болезненным. Крупные руки сжимают его бёдра сзади. Рин ненавидит себя за то, что мгновенно тает в этом захвате, что позволяет себе расслабиться, несмотря на риск. Он знал, что тот будет ждать его здесь, что придёт пораньше и выпроводит отсюда всех посетителей, обеспечив им уединение. Они пришли не вместе, но Рин был уверен, что он будет там — ещё до того, как краем глаза выцепил вспышку блонда, когда они с его парнем входили в клуб. — Ну наконец-то, — рычит Рину в ухо голос, притягивая его бёдра к своим, в насмешке над позой, в которой тот находился всего несколько мгновений назад. Рин позволяет себе выгнуться навстречу прикосновению; глаза сами собой закрываются, челюсть расслабляется от низкого рокота за спиной. Загорелые руки скользят вверх с его бёдер, проникая под ткань рубашки. Он хотел бы сказать, что эти прикосновения вызывают у него отвращение; что этот человек, которого многие считают его врагом, вызывает у него тошноту. Но, возможно, Рин болен — потому что температура его тела подскакивает сразу на несколько градусов, и вовсе не от ярости: он тихо стонет, когда тягучее, вязкое возбуждение разливается по телу, словно горячий сироп. Он чувствует едва уловимое дыхание на своей шее — всего на долю секунды, прежде чем горячий язык прокладывает дорожку вверх, аккуратно, не оставляя улик. Мягкая, влажная мышца резко контрастирует с металлическим шариком пирсинга, украшающим её. На этот раз Рин тихо скулит — его тело слишком хорошо знает, насколько умелым может быть этот язык. Музыка из клуба становится всё дальше и глуше. Он тянется рукой назад, запуская её в жёстко уложенные светлые волосы, и дёргает их. Он даже не понимает, о чём именно просит, но уверен: ему понравится в любом случае. Руки, уже устроившиеся у него на талии, сжимают один раз, прежде чем Рина чуть приподнимают и резко разворачивают, вжимая его в стену. Спина сталкивается с бетонными блоками — грубо, но ровно настолько, чтобы это ощущалось правильно. От удара он инстинктивно распахивает глаза: бирюза встречается с выжженной фуксией. — Привет, Рин-Рин, — тянет Шидо Рюсэй — в насквозь прозрачной сетчатой футболке и преступно узких кожаных штанах, творящих ужасные вещи с и без того сорвавшимся пульсом Рина. И всё же он находит в себе силы открыть рот и огрызнуться. Пожалуй, теперь это уже инстинкт: возможно, определённый оттенок розового в волосах Шидо надрессировал его на язвительность. Хотя, если быть точным, у него выработался условный рефлекс, как у собаки Павлова — все воспоминания, связанные с этим цветом, заставляют его пускать слюни. — Не произноси моё имя, — цедит он, хотя знает, что Шидо это правило помнит. Возможно, он просто нарочно дразнит его. Рину можно было бы подарить целую вечность — и даже тогда он вышел бы из неё, ни на шаг не приблизившись к разгадке головоломки по имени Шидо Рюсэй. Но это не значит, что он не пытается. Даже сейчас — притягивая ближе, схватив за загривок, — Рин ловит каждую мимику его лица, впечатывает в память с наивной надеждой, что однажды что-то щёлкнет, и его всё-таки настигнет озарение. Но сегодня озарения не происходит — зато его настигает рот Шидо, который сразу утверждает своё доминирование и с безрассудной жадностью сосёт и кусает губы Рина. Рин позволяет взять над собой контроль, позволяет Шидо брать снова и снова, пока тот посасывает его язык. Этот проклятый пирсинг цепляется за язык Рина, заставляя его возбуждаться всё сильнее с каждым движением. Руки продолжают своё восхождение; его рубашка теперь наполовину задрана и скомкана так, что это выглядит непристойно. Впрочем, как и вся сцена целиком: флуоресцентные лампы подчёркивают мурашки на его коже, пристальный взгляд пригвождает его к месту — хищные глаза того, с кем он сюда не пришёл. Там, где он настолько полон света, что Рину приходится отводить глаза, чтобы не ослепнуть, тьма внутри Шидо, напротив, затягивает его, требуя всмотреться глубже. Рина больше не волнует собственный образ, когда два больших пальца одновременно скользят по его соскам. Его бёдра импульсивно дёргаются вперёд, втирая уже затвердевший член в выпуклость в штанах Шидо. Рин откидывает голову назад, ударяясь затылком о стену; рот приоткрыт, дыхание сбивается, пока его соски подвергаются шквалу щипков и потягиваний. — Пиздец… Ты охуеть какой красивый в таком виде, — стонет Шидо, наклоняясь, чтобы пройтись языком по одному из сосков, оставляя второй на попечение своих опытных пальцев. Штанга пирсинга задевает его бугорок, и Рин срывается на ещё один пронзительный стон — от самого ощущения и от этого восхитительно грязного комплимента. Он скорее чувствует, чем слышит ответный стон Шидо: звук прокатывается по его телу, как бас из колонок прямо за стеной. — Всегда такой, сука, красивый, — греховные губы отстраняются с влажным причмокиванием, обдавая холодным воздухом мокрый сосок, прежде чем переключиться на второй. Рину становится всё труднее и труднее думать. Когда-то связные мысли теперь расплываются по краям. Почти непрерывный поток в его голове сводится к тонкой струйке, пока рот Шидо спускается всё ниже и ниже по его животу. Рин начинает расстёгивать рубашку, пока Шидо расправляется с его ремнём. Он оставляет её распахнутой — ткань расходится вниз по его грудине, к сожалению, скрывая от взгляда его припухшие, истерзанные соски. Впрочем, его разочарование длится недолго: ремень звякает и поддаётся. Через пару секунд штаны стягивают с его бёдер, оголяя задницу. Член выскакивает наружу от этой возни, и Шидо низко и горячо присвистывает. Он облизывает губы и впитывает открывшееся зрелище: член — красный и сочащийся, несмотря на почти полное отсутствие прикосновений. Рука змеёй скользит ему за спину, грубо сминая ягодицы. — Ну? Приступай, — требует Рин, но в голосе больше не власти, а капризной злости, будто он вот-вот сорвётся. — Вечно такой нетерпеливый, — дразнит Шидо и цокает языком. — Хорошее достаётся тем, кто умеет ждать. Впрочем, он всё же двигается: послушно опускается на колени, подтаскивая Рина вверх по стене. Шидо ладонями обхватывает его задницу, закидывает обе ноги себе на плечи и без всяких прелюдий заглатывает его целиком. Бёдра Рина тут же начинают дрожать, а изо рта вырываются всхлипы, когда горячее горло сжимается вокруг его длины. Их поза кажется символичной, вызывая покалывание в глубине сознания Рина. Шидо стоит перед ним на коленях, будто Рин — божество, которому следует поклоняться. Но это совсем не похоже на то поклонение, к которому он привык — когда его возводят на пьедестал, чтобы издали восхищаться им, как каким-то святым. Там он как мрамор в музее: оторванный от мира, отгороженный верёвкой, оставленный для обожания за приписанную ему безупречность. Если бы им позволили переступить за канат, они увидели бы изъяны в камне — трещины и разломы, уходящие глубоко внутрь и угрожающие целостности его существа. Здесь же всё ощущается иначе. Это искажённая, извращённая версия поклонения: Рин не бог — он жертва на алтаре, вкус которой смакуют в последний раз, прежде чем целиком поглотить его душу. Он сжимает кулаки в этой зализанной гелем блондинистой катастрофе, которую Шидо называет причёской. Ему хотелось бы сказать, что прикосновение к этим прядям не заземляет его, что он ненавидит это так же сильно, как раньше. Но тот пожар ненависти давно остыл до тлеющих углей — и Рину даже лень вспоминать, когда именно это произошло. Сейчас его куда сильнее занимает рот, щедро ласкающий его длину, чтобы задумываться о таких деталях. Розовые глаза смотрят на него снизу вверх — озорные и всё понимающие. Проблески ухмылки, которая обычно сопровождает этот взгляд, мелькают у него в сознании. Рин наверняка видел это выражение тысячи раз — это единственный разумный способ объяснить, почему оно так отчётливо стоит перед глазами: в раздевалке, в зале, на поле, когда они оба задыхаются и вымотаны от усталости, но всё равно продолжают толкать друг друга к новым высотам. Его мысли сходят с рельсов, когда Шидо отстраняется, чтобы пройтись языком по истекающей смазкой головке. Рельеф языка скользит по чувствительной коже, металл дразнит щель. Рин мотает головой из стороны в сторону, извиваясь в хватке Шидо, — его ощущения застревают где-то между «слишком» и «недостаточно». Рука покидает его задницу, и Рин едва успевает пожалеть об этом, как слышит щелчок крышки. Дыхание сбивается в груди — предвкушение заставляет член дёрнуться там, где он покоился между губ Шидо. Тонкая нить слюны тянется от его сочащегося кончика к покрасневшим, припухшим губам — зрелище настолько эротичное, что член дёргается снова, разрывая этот хрупкий контакт, и слюна падает на пол. Та рука возвращается к его заднице, скользя между ягодиц, и начинает дразнить его вход. Движения почти нежные, как будто те же самые руки не замахивались на Рина бесчисленное количество раз. Хотя они так давно не поднимались на него в ярости, что Рин уже может убедить себя: всё это ему просто приснилось. Жар возвращается к его члену, одновременно распускаясь у основания позвоночника. Возвращение этого рта совпадает с тем, как палец преодолевает его границу — словно комета и затмение, сошедшиеся на одном небе. Мысли Рина мечутся, не зная, на чём сосредоточиться; да и задерживаться на чём-то одном плохая идея — вспышки удовольствия настолько ярки, что способны выжечь сетчатку. — Блядь, ты такой тугой, — стонет Шидо, утыкаясь вспотевшим лбом в бедро Рина, оставляя бережные поцелуи с приоткрытым ртом на бледной мягкой коже. Он осторожен — старается оставить холст чистым, нетронутым, хотя каждая клеточка его существа умоляет о любом доказательстве того, что всё это — взаправду. Второй палец проталкивается следом за первым — и Рин думает, что боли, которую он почувствует завтра утром, сидя за кухонным столом с двумя кружками горячего кофе и тёплым телом на соседнем стуле, будет достаточно в качестве доказательства. Он наслаждается жжением растяжки, чувствует, как вспыхивает изнутри. За свою карьеру Рин высидел сотни интервью, и порой репортёры пытаются вытянуть из него какую-нибудь поэтичную фразу. Спрашивают, где он чувствует себя лучше всего. И он неизменно отвечает: «на поле» — тем же ровным, безразличным тоном, наблюдая, как на их лицах проступает разочарование. Лишь позже, в одиночестве и темноте, он признаётся самому себе, что по-настоящему живым он чувствует себя только тогда, когда его методично разбирает на части его… Шидо — в грязном туалете клуба. Эти пальцы сгибаются внутри него, им не нужно искать, они знают его вдоль и поперёк. Почему-то они кажутся ему роднее рук, которые он держал столько раз и которые, по идее, принадлежат его возлюбленному, хотя те едва знают его внешнюю оболочку — и уж точно не тот жар, что скрывается под ней. Рин срывается на протяжный стон, выгибаясь у стены; позвонки растягиваются до предела, пока он пытается трахнуть себя этими пальцами, несмотря на отсутствие опоры. — Да… вот так, — глухо стонет Шидо, продолжая насиловать его простату и дразня языком его кончик, собирая выступившие там капли предэякулята. — Втягиваешь меня, как шлюшка, — мурлычет он голосом, в котором слышится напряжение. — А ему известно, что ты жалобно скулишь когда с твоей прелестной дырочкой играют? Рин уже не в состоянии огрызаться из-за того, что он упомянул его. Он лишь мотает головой и стонет, дико подаваясь бёдрами навстречу, пока его подводят к краю. Жар внутри него на грани извержения, и он чувствует магму под каждой клеткой плоти — всепоглощающую и обжигающую. Никто, кроме Шидо, не знает — думает Рин, — что ему нравится, когда его вот так разбирают на части: грубо, жарко и грязно. Рин опускает взгляд — туда, где его молочные бёдра контрастируют с загорелым лицом, зажатым между ними, — прежде чем его взгляд ловят полуприкрытые глаза. Глаза, которые наблюдали за Рином задолго до того, как он соизволил посмотреть в ответ. Он неосознанно сжимает бёдра от того, как черты лица Шидо искажены чистым похотливым наслаждением — он выглядит полупьяным и небрежно двигает головой вверх и вниз по длине Рина. Рин невольно на мгновение думает о нём. О том, выглядит ли он сам так же, когда оказывается между его бёдер, и его пальцы охватывает жар. Рин не думает, что когда-либо носил такое выражение, какое сейчас на лице Шидо, — выражение подлинного удовольствия. Пожалуй, это и есть главная причина, по которой Рин здесь: потому что, когда он с ним, от Рина ждут, что именно он будет тем, кто управляет, принимает решения и постоянно всё просчитывает. Рин словно прожил вечность, раздавая частички себя всем и всему, пока от него не осталось ничего. И только сегодня он позволяет себе брать — чтобы наполнить опустевший колодец, пусть даже всего лишь несколькими каплями. Рин смутно слышит свои скулящие звуки, подсказывающие, что он близок. Звуки искажены, будто он под водой. Впрочем, это не имеет значения: Шидо и так знает, что он на грани, — независимо от того, скажет Рин об этом или нет, — по тому, как его член течёт, как внутренности трепещут вокруг настойчивых пальцев. — Готов? Давай, детка… кончи, — стонет Шидо, ускоряя движения пальцев, раскачивая его силой своих толчков. — Хочу видеть, как ты кончаешь для меня, малыш. Рин ненавидит, что его тело подчиняется. Ненавидит, что отчаянная нотка в голосе Шидо заставляет туго скрученную спираль внутри него сорваться. Он взрывается в высоком, нуждающемся крике; жар вырывается из него прямо в ожидающий рот, который яростно выпивает его семя до последней капли. Сознание выжигает белым, и на бесконечную секунду он возносится на иной уровень — туда, где ему позволено быть этой версией себя при дневном свете, а не существовать взаперти под дешёвыми, мигающими флуоресцентными лампами над головой. Последние толчки оргазма сотрясают его тело, и сила этих толчков лишь усиливается из-за того, что пальцы всё ещё поглаживают его чувствительные стенки, а рот всё ещё плотно обхватывает его член. Каждая волна удовольствия заставляет его вздрагивать в объятиях Шидо; хныканье срывается с его губ, глаза наполняются слезами от перевозбуждения. Эти слёзы совсем не похожи на те, которые он позволит себе потом — заперевшись в их общей ванной, с двумя зубными щётками в стакане на раковине, когда вина проступит пятнами на бледных щеках. Эти слёзы куда более редкие — обличающие признания удовольствия, собирающиеся в его ресницах. Пальцы резко выходят из него, оставляя его мучительно опустошённым — сжимающимся вокруг пустоты. Вот тогда слёзы действительно льются — отсутствие стимуляции ощущается как преступление против самой его сути. Он чувствует, как его подхватывают: руки на его талии бережно помогают ему встать на ноги. Рука обхватывает его челюсть, и распахнутые глаза встречаются с его взглядом всего на мгновение — хотя пристальное разглядывание почти исчезнувшего кольца фуксии вокруг расширенного зрачка кажется маленькой вечностью. Мягкие губы накрывают его собственные — гораздо нежнее, чем они оба заслуживают, — и Рин стонет от этого прикосновения. Он тянется вниз, обхватывая ладонью твёрдую, разгорячённую плоть под мягкой кожей. Шидо поспешно стягивает штаны; член взмывает вверх и едва не шлёпает по животу, обтянутому сеткой, если бы не внушительный вес, покачивающий его обратно. Рин не пытается скрыть своего возбуждения, обхватывая его рукой, и Рюсэй шипит от контакта. После нескольких движений Шидо намеренно пускает слюну вниз между ними, покрывая ею свой член. Они стонут одновременно: Рюсэй — от более лёгкого скольжения, а Рин — от эротичного зрелища. Рука, державшая его за челюсть, скользит, и пальцы надавливают на его рот. Как всегда, он без колебаний открывается для него, пальцы широко раздвигают его губы. Слюна стекает по подбородку, и Рин уверен, что если он посмотрит вниз, то увидит на полу крошечные лужицы. Однако его гораздо больше завораживает вид подрагивающего члена Шидо, чтобы отвлекаться на что-то ещё. Рин проводит пальцем по нижней стороне, прослеживая выступающую вену и останавливаясь на уздечке. Он дразнит металл — штангу, скрытую под кожей, и серебряные шарики, торчащие по обе стороны. Он ненавидит, как это сексуально; ненавидит, что, когда он остаётся один и его собственные пальцы глубоко внутри него, он всё равно чувствует фантомный след, проложенный этим украшением. — Какой же ты грязный мальчишка, — замечает Шидо, наклоняясь, чтобы слизать слюну, каскадом стекающую по его подбородку, вытаскивая пальцы и размазывая влагу по его щекам. Рин стонет низко и хрипло, рука становится торопливой и бесцеремонной, пока он дрочит член между ними. Рюсэй, похоже, не возражает. Он откидывает голову назад с рычанием, подставляя толстую, жилистую колонну своего горла Рину, который не может удержаться и тянется вперёд, чтобы присосаться и облизать солёную кожу. Рин действует грубо — не только потому, что снова возбуждён и рвётся к действию, но и потому, что хочет отстраниться и увидеть, как кожа расцветает фиолетовым. Он не знает, спит ли Шидо с кем-то ещё. Рин лжёт себе, что ему всё равно. Но тело выдаёт его: укусы становятся всё более отчаянными, словно он пытается заклеймить этот момент, своё присутствие, прямо в плоть. (Позже все будут считать, что это следы от случайного перепихона. В конце концов, именно таким все и видят Рюсэя — вечно ни к чему не привязанным кобелём. Он не станет их переубеждать. Правда останется между Рином, им самим и зеркалом над его раковиной, когда позже он будет трогать и разглядывать эти отметины, притворяясь, что руки, призрачно скользящие по его коже, бледнее и тоньше, чем его собственные.) — Я собираюсь трахнуть тебя прямо сейчас, — произносит Шидо, чуть отстраняясь. Это не вопрос, но Рин знает, что таким образом Рюсэй спрашивает разрешения. Не то чтобы Рин мог ему отказать — не здесь, не на вершине, не после того, как они забрались так высоко. Ни за что. Не тогда, когда Шидо смотрит на него с выражением, настолько близким к тоске, что оно жжёт Рину горло. Рин всё равно кивает, разворачиваясь в его руках и приглашающе прогибается. Он чувствует, как руки раздвигают его ягодицы, и знает, куда направлен взгляд — туда, где его дырочка трепещет, умоляя, чтобы её заполнили. Рин скулит — всего раз, — прежде чем его голос взлетает выше, воздух выбивает из лёгких, когда Шидо входит в него до упора. Рин солгал ранее — вот сейчас он чувствует себя живее всего: наполненный до отказа и не в силах вдохнуть. Это по-настоящему опьяняет — то, как член Шидо растягивает его до предела, то, как его толчки вбивают его вперёд, в стену, то, как руки на его бёдрах дрожат от едва сдерживаемого желания впиться глубже, пока фарфор не треснет и не окрасится фиолетовым. Рин мечтает, чтобы однажды так и случилось — чтобы тонкая нить самоконтроля лопнула, и следующие несколько дней ему пришлось бы придумывать способы скрыть лопнувшие капилляры от посторонних глаз. Он знает, что обречён на проклятие — так что остаётся лишь позволить себе насладиться падением. Непристойные звуки шлепков кожи о кожу разносятся в пустой уборной — ровный бит, подчёркнутый стонами и хриплыми выдохами. — Блять, ты будто специально создан, чтобы принимать мой член, — стонет Шидо, перемещая руку с бедра Рина к изгибу его шеи и, воспользовавшись этим как рычагом, насаживает его глубже. — Хватит уже изображать из себя актива. Приходи ко мне. Будь моей личной игрушкой. Клянусь, тебе это понравится. Ответный порнографический стон Рина — уже более чем достаточен, если не считать того, как его стенки сжимаются вокруг члена Рюсэя при одной только мысли об этом. Грязные похвалы бьют прямо в его собственный член — снова твёрдый и истекающий смазкой, пока он остаётся без внимания, подпрыгивая в такт жёсткому темпу. Он чувствует, как металл прожигает путь внутри него, там, где его тело подчиняется воле Шидо. Штанга твёрдая и неподатливая, она снова и снова вколачивается в его простату. Каждое погружение толстого члена подталкивает его всё ближе к безумию. Он чувствует себя переполненным, тело дрожит, когда его раз за разом натягивают почти до разрыва. — Боже, ты такой совершенный, — рычит Шидо; грубый тембр заставляет глаза Рина закатиться, а язык высунуться изо рта. — Моя идеальная маленькая шлюха. Рука на его бедре смещается, пробираясь к паху и обхватывая его оставленный без внимания член. Рин уже давно потерял контроль над своим телом, и теперь оно — лишь плоть, рождённая удовольствием. Он уверен, что выглядит непристойно: язык свисает изо рта, он расплавлен от блаженства, пьян этим моментом. Эта рука движется в унисон с толчками, вознося Рина на новые высоты. — Давай, детка, кончи на моём члене, — выдыхает Шидо ему на ухо, прижимаясь к спине Рина и проводя языком по дорожке слёз на его лице. — Мне с тобой пиздец как хорошо, малыш. Рину хочется остановить здесь время — чтобы они оба оставались на самом пике удовольствия, переплетённые друг с другом и связанные куда большим, чем просто телами. Он знает, что будет потом. Знает, что они оденутся и разойдутся в разные стороны, чтобы встретиться снова через неопределённый промежуток времени. Рин чувствует, что близок к кульминации. Каждая клетка в теле вибрирует, готовясь к тому, что Шидо назвал бы взрывом. Теперь он понимает — когда все его синапсы вспыхивают, как подожжённые фитили, сгорающие слишком быстро. И вопреки собственным запретам, когда он кончает, имя Шидо срывается с его приоткрытых губ. Именно Рин был тем, кто установил этот запрет — как, впрочем, и все остальные правила. Невозможно стать лучшим в мире без строгой дисциплины. И всё же он каждый раз нарушает собственную заповедь. Сейчас, на самом краю удовольствия, он выдыхает имя, которое никогда не казалось чужим на его языке, уступая свой оргазм — одну из множества маленьких побед этого вечера — Шидо. Темп не замедляется, даже когда Рин разрисовывает стену перед собой, а сознание выжигает добела в блаженной дымке пустоты. Он обмякает в руках Рюсэя, выжатый и удовлетворённый своим оргазмом. Шидо начинает сбиваться с ритма за его спиной; из горла вырываются всхлипы, а движения бёдер становятся прерывистыми. — Я тебя сейчас заполню… чёрт… и отправлю обратно к нему, с моей спермой, вытекающей из твоей задницы, — хрипит Шидо, прерывисто дыша и сжимая Рина всё крепче. Он тянется одной рукой вверх, обхватывает ладонь Рина, упёртую в стену, переплетая их пальцы. Рюсэй вбивается глубоко — раз, второй — прежде чем его бёдра замирают, и тепло расцветает глубоко внутри Рина. — Рин, — выдыхает он, касаясь губами его линии челюсти, медленно двигая бёдрами сквозь отголоски оргазма. Никаких прозвищ, никаких привычных добавлений к имени, никакой фамилии — просто Рин. В этом есть какая-то ирония: он и правда сейчас чувствует себя просто Рином, хотя не уверен, что вообще узнал бы эту версию себя. Рин, уступчивый и щедрый после оргазма, поворачивает голову и ловит губы Шидо в мягком поцелуе — поцелуе, который они оба понимают как прощальный. Он остаётся пустым — когда обмякающий внутри него член медленно выскальзывает. Когда они отстраняются друг от друга, Рюсэй подносит их переплетённые пальцы к губам и оставляет один нежный поцелуй на костяшке, прежде чем Рин резко выдёргивает руку. Он быстро отворачивается — но не настолько быстро, чтобы не заметить вспышку боли, искажающую черты лица Шидо. Рин игнорирует это, по крайней мере пока. Хотя позже — когда он закроет глаза после очередной ночи притворства, когда его грудь всё ещё будет ходить ходуном от усилий, потраченных на то, чтобы удовлетворить партнёра, — это чувство вернётся. Он быстро застёгивает рубашку, направляется к раковине и хватает горсть бумажных полотенец. Сперма вытекает из него при каждом движении. Рин чувствует на себе пристальный, прожигающий взгляд Шидо, неотрывно следящий за тем, как она стекает по его бледным бёдрам, — поэтому он ускоряется. Он приводит себя в порядок настолько, насколько может, но делает это поспешно. Почему-то его зрение расплывается, но стоит моргнуть посильнее — становится лучше. Приемлемо. Он слышит шорохи за спиной и на долю секунды бросает взгляд в зеркало, наблюдая, как Шидо заправляет себя обратно в штаны. Он отводит взгляд прежде, чем их глаза успевают встретиться, в последний раз поправляя одежду и молясь, чтобы выглядеть хотя бы прилично. Шидо задерживается у двери, бросая долгий взгляд на Рина, который гасит его показным безразличием, делая вид, что не чувствует этого тяжёлого, давящего внимания. Он слышит, как тот с шумом выдыхает; петли скрипят, когда дверь приоткрывается. — Пока, Рин, — бросает он через плечо и выходит. Рин выпускает воздух, не осознавая, что задерживал дыхание, вцепившись в раковину, чтобы не упасть. Только теперь он смотрит на себя в зеркало. Бирюзовые глаза снова застилают непролитые слёзы. Рин не узнаёт эту версию себя — переполненную эмоциями, выглядящую такой же уязвимой, как в юности. Он вдыхает на один, запихивая эту слабость обратно в коробку. Вдыхает на два — пристёгивая маску на место. Когда он моргает снова, ему ненавистно то, насколько ему привычна эта холодность на его лице. Когда он выйдет из этой уборной, никто не будет иметь ни малейшего понятия о его проступках. Он снова обнимет своего партнёра и будет покачиваться в такт музыке одну, может быть, две песни. Он знает, что этого недостаточно как извинений, поэтому он прижмёт его к себе по дороге домой. Шёпот пустых нежностей на заднем сиденье такси, украдкой обменянные поцелуи и блуждающие руки, когда они, спотыкаясь, переступают порог их общего дома. Всё это — немые извинения Рина. Когда он войдёт в него до упора, с его губ сорвётся: «я люблю тебя» — слова, которые он действительно имеет в виду, но обращённые не к этим глазам под ним. Когда он кончит, желчь подступит к горлу, и он проглотит её, не решаясь позволить горечи внутри себя запятнать их священную спальню. Он уверен, что одного его присутствия достаточно, чтобы осквернить её безвозвратно. Гораздо позже, уставившись в потолок, со своим парнем, свернувшимся у него на груди, он осмелится помечтать о жизни, которая слишком отличается от той, которой живёт. В нескольких кварталах отсюда другой будет мечтать о том же. В одиночестве — утешаемый лишь бутылкой алкоголя, запивая каждый шот сладкими воспоминаниями о вечерах, подобных этому.