На исповедь к дьяволу

Андер решил, что это не смешная шутка. Плохая шутка. У него таких в копилке уже под тысячу. Каждый день как сюрприз — с какой стороны долбанёт в этот раз? Жизнь не переставала над ним издеваться. Пока у него получалось избегать вопросов, куда он пропадает после уроков. Домашка? Нахер домашку. И какой будет смысл в этой учёбе, если анализы покажут что-то плохое? А он не мог отделаться от мысли, что так и будет. Сидел, трясся, смотрел в одну точку на стене, которая была такой чистой, что даже не за что зацепиться взгляду. Мимо кто-то ходил, люди разговаривали, но Андер тонул в тянущей безысходности, поэтому ни на кого не обращал внимания. Для него все их шаркающие шаги слились в один белый шум. Пока рядом что-то не цокнуло. — Андер? Он зажмурился и сжал виски, надеясь, что ему послышалось. Последнее, что Муньос хотел — столкнуться с жалостливым или любопытным взглядом кого-то из своих одноклассников. Разве это так сложно — не замечать его? Но вот чьи-то шпильки развернулись, стук эхом гулял по коридору клиники. Это могла быть Карла, могла быть Лу, не дай Бог это могла быть Каэтана. Или кто-то из тех девчонок, которые пялились на тусовках с какой-то надеждой, будто бы не вся школа знала, что он гей. Муньос до последнего не хотел поднимать взгляд и придумывать отмазки. Смотрел в пол долго и усердно, пока проклятые шпильки не остановились напротив него. — Андер. — Позвали снова, но он не узнал голос. Хотя бы не Карла, не Лу и не Каэтана. Ребе бы ни за что не надела такие шпильки. Андер постарался взять себя в руки и поднял скучающий взгляд. Завис. Это уже было не смешно. Возможно, его последний обморок повредил что-то в мозге, и теперь к симптомам болезни стоит приписать галлюцинации. Галлюцинация была слишком похожа на Оливарес. Она отличалась от детских воспоминаний, выглядела старше, бледнее и причёска далека от того кудрявого безумия, что было раньше. Андер мог объяснить это собственной забывчивостью. Его мозг дорисовал образ Долорес, чтобы сейчас воображаемая подруга заставила его намотать сопли на кулак и, гордо подняв голову, принять любое решение, которое вынесут врачи. Ведь ты, Андер, столько раз выходил на корт. Чего тебе стоит и сейчас собрать яйца в кулак? Когда её пальцы щёлкнули у него перед лицом, Муньос дёрнулся. — Это уже не смешно, — он подскочил на ноги, сразу оказываясь выше девчонки с лицом Долорес. Не то чтобы сильно. Глаза галлюцинации сузились, девушка с подозрением склонила голову к плечу. Андер уловил запах её дорогущих духов, ваниль и специи горчили на языке обидой. — Андер Муньос. Двери одного из кабинетов открылись, и вышла женщина в белой форме и с его карточкой. Призрак Долорес, не отрываясь, смотрел ему в глаза. И почему-то казалось, что на её лице появилось беспокойство. Враньё. Долорес была эгоисткой и той ещё сукой. — Знаешь что? — Андер всё ещё не был уверен, что не разговаривает сам с собой. — Иди нахер, Долорес. И из его головы, и из воспоминаний, которые он так часто прокручивал в голове, потому что скучал. Конечно, он скучал. Но не здесь. Не сейчас. Не после всего, что произошло. Он сбежал в кабинет, не оборачиваясь. Боялся, что это ему действительно причудилось. Когда Андер вернулся, сжимая в руках бумажку со списком анализов, никого в зале ожидания не было.

***

— Так ты знал?! Андер снова позорно сбегал, пытаясь абстрагироваться, никого не слушать и не видеть, просто идти вперёд быстрым шагом, пока от него наконец не отстанут. Но у Гусмана была плохая черта характера — настырность. Он настырно пытался вывернуть душу и совесть Муньоса наизнанку. — Просто отвали от меня! Андер зло стряхнул его руку с плеча, крепко сжимал телефон в руках. Ему было так плевать. Всё, что сейчас занимало его мысли — сообщение лечащего врача, в котором было всё плохо. Буквы сложились в неутешительный приговор. Андер, кажется, умирает. Но Гусман толкнул его к шкафчикам, снова нависая и давя невысказанной злобой. Муньос стал замечательной грушей для битья. — Тебе самому не противно от себя?! — Прошипел Нуньер, хватая его за грудки. — Сколько можно врать, Андер? Посмотри на себя! Во что ты превратился? В ходячий труп? Бомбу замедленного действия? Андер смотрел куда угодно, но только не в глаза лучшего друга. Бессилие сковало плечи. За что они так с ним? Неужели это была цена одного секрета? Он теперь сгниёт вместе с ним. Заживо и в одиночестве. Пора смириться, Андер. — Или ты на одной стороне с ними?! У Гусмана всё ещё были какие-то стороны. Правые и левые. Честные и лживые. Но Андеру не хотелось быть больше нигде. Он хотел провалиться под землю, можно и без надгробия. Муньос отцепил руку Гусмана от себя и сжал зубы, чтобы не выдать собственную слабость. — Да иди ты нахер, Гусман, — всё, что получилось у него сказать. И он удрал. Пока все смотрели на него, как на зверушку в зоопарке, Андер сбегал, искал пятый угол, нору, в которую можно забиться. Его нормальная жизнь сыпалась осколками стекла под ноги. — Ты для меня больше не существуешь, Андер! Спасибо за напоминание, Гусман. Сдерживать себя удавалось плохо. Андер вообще хреновый актёр. И уже было плевать, видит ли его кто-то или нет. Слёзы сами лезли из глаз, как и рыдания, которые приходилось глушить, закрывать рот ладонью. Андер всё потерял. Возможно, ему правда было бы лучше не существовать. Он не мог отделаться от ощущения, что кто-то смотрит. Как Всевидящее око. Поэтому было лучше не открывать глаза, тонуть в слабости и отчаянии, держаться только за счёт того, что Андер впечатался в проклятые шкафчики. Он заслужил всё это. Определённо заслужил. А Долорес была реальной. И легко потянула за нужные ниточки, чтобы отомстить за сказанные слова. Ребе, которая наблюдала за его нервным срывом уже несколько минут, испуганно молчала.

***

— Это неправильно, Андер. — Нудела Ребе по второму кругу. — Такие вещи нельзя переживать одному. Рядом должен быть кто-то, кто тебя любит — Тогда зачем ты торчишь тут со мной? — Может, я тоже тебя люблю, чувак — Ты меня хочешь. — Ну, это тоже форма проявления любви. А у жизни своё проявление любви к Андеру. Например, в виде острой лейкемии. Ребе что-то говорила — про то, что врачи всегда драматизируют, про то, что она ненавидит больницы и что если он сейчас упадёт в обморок, она его не понесёт, потому что «я не грузчик, чувак». Андер слушал вполуха. Он кивал снова и снова. — Эй, Андер, — Паррилья ухватила его за рукав, нервно кусала губы. — Ты же знаешь, что умрёшь от старости, да? Он криво усмехнулся. Глупые надежды, на самом деле. Он даже не хотел надеяться. Всё, что написано сейчас в направлении врача, он заслужил. Ему нужно было сказать, что да, всё будет хорошо, он в это верит, и вообще — рак херня, что не убивает, то делает нас сильнее. Только подходящих слов не находилось. Он хотел посмотреть в окно, чтобы ещё раз поразиться, какая жизнь — мерзкая штука. За окном точно солнце, птички щебечут, люди радуются. А Андер умирает. Но напротив окна стояла она. Как будто мир нарочно подложил ещё одну проблему. Долорес выглядела неуместно до омерзения. Из-под брюк-палаццо выглядывали лакированные носки туфель. Снова убийственные шпильки, из-за которых Оливарес была выше, почти одного с ним роста. На волосах, собранных в пучок, лежали солнцезащитные очки. Очередной глупый шарфик, длинные рукава, длинные серьги в ушах. Ошиблась дорогой? Вместо съёмок на обложку журнала пришла на отложенные похороны. — Блять… — Выдохнула Ребе. — Это что, день открытых дверей? Её уже начинала пугать эта чикса, которая второй раз оказывался в самое неподходящее время в самом неподходящем месте. Ну, конечно, когда жизнь у людей летит к чертям, обязательно должна появиться паучиха, которая их добьет. Долорес не смотрела на Ребе. Она смотрела на Андера. Ждала. Как ждут ответа, который уже знаешь, но всё равно даёшь человеку шанс сказать его самому. Он бы хотел возмутиться и послать её куда подальше с такими шуточками. Сказать, чтобы перестала преследовать его, как маньячка. Чтобы отвязалась, улетела обратно в США и не появлялась больше никогда. Чтобы всё было как раньше. Она здесь лишняя. Для неё уже нет места. Они все позврослели. Долорес чуть наклонила голову, озадаченная. Андер обречённо покачал головой на её немой вопрос. Вместо всех гадких слов, что накопились за два года, у него получилось только сделать шаг в её сторону и неловко, почти по-детски, раскрыть руки. И Долорес вошла в эти объятия без паузы, без колебаний, со всей присущей ей грацией. Он уткнулся лбом ей в плечо и на секунду перестал дышать. Волосы пахли солью и Том Фордом с ванилью, щекотали щёку и нос, пока Андер прятался, как тупой испуганный мальчишка. Хоть на пару минут он хотел не быть в этом отвратительном мире. Долорес замерла на секунду. Пошатнулась из-за того, что Андер навалился на неё всем весом. А потом обняла. Она обхватила его за спину, уверенно, почти жёстко. Ладонь легла между лопаток, а вторая трепала волосы на затылке. И всё. Никаких слов. Никаких «всё будет хорошо». Никаких обещаний. Андер закрыл глаза. Дыхание сбивалось, возвращалось, снова сбивалось. Слёзы не текли — и слава богу. Он бы не выдержал ещё и этого. Ребе отвернулась. Уставилась на плакат про донорство крови. Читала одно и то же предложение раз пять, пока в голове не перестало гудеть. Когда она снова посмотрела, они всё ещё стояли так же. Слишком близко для незнакомцев, врагов, одноклассников — да для кого угодно. Ребе сама редко кого обнимала так. Хотя она любила трогать людей, хватать их за руки и плечи, тыкать, задирать, касаться. — Окей… — пробормотала она себе под нос. — Это уже нихуя не смешно. Её пугало не то, что эта кудрявая чикса появилась в больнице. Её пугало, как легко Андер позволил себе рассыпаться перед ней, хотя полчаса назад твердил о том, что он не хочет говорить о болезни никому, что справится сам. А куколка наконец подняла взгляд. Глаза тёмные, почти чёрные. Уголок губ дрогнул, будто в намёке на улыбку, но она так и не случилась. Паррилья закатила глаза — ещё её всякие кудрявые дурочки не оценивали, как товар за витриной. Непонятно, откуда она вообще взялась и что её связывало с Андером. Но слова Валерио вспомнились. Ребе не хотела бы, чтобы Муньос попал в липкую паутину чужих интриг. Но, судя по всему, он сам с радостью шёл к кудрявой куколке, обнажая душу.