Я не одна

К тому времени, когда сменилось несколько сезонов, а девочке могло быть около пяти лет (если мерить земным счётом), её общение с лесом стало почти бесшумным диалогом. Она могла, проходя мимо, попросить дерево сбросить спелый плод — и тот аккуратно падал к её ногам. Она могла успокоить дерущихся из-за территории провопагов, послав им волну умиротворения. Однажды она нашла детёныша тейлу с повреждённым крылом. Она не знала, как его лечить, но, держа крошечное дрожащее существо в ладонях, она посылала ему ощущения покоя, целостности, а сама представляла, как крыло срастается. Она не знала, помогло ли это физически, но паника птички утихла, и через несколько дней она увидела её снова уже летающей. Однако было и то, что оставалось за гранью понимания. Иногда, в глубокой тишине ночи или в состоянии полного расслабления днём, на неё накатывали видения. Они были смутными, как сны наяву. Огромные синие существа с хвостами и ушами, похожие на неё пропорциями, но такие другие. Они ходили на двух ногах, разговаривали звуками, строили что-то из дерева и лиан. На'ви. Она чувствовала их присутствие где-то далеко, за многими днями пути. Они были частью Эйвы, но… отдалённой. Их связь с сетью жизни казалась ей опосредованной, проходящей через какие-то точки соединения, в отличие от её собственной, прямой и постоянной. Эти образы не пугали её, но вызывали любопытство. Они были похожи и не похожи на неё одновременно. Иногда в этих видениях мелькали и другие существа — маленькие, розовокожие, в странной, неживой оболочке. Они чувствовались… отрезанными. Мёртвыми внутри. От них исходил холод, от которого она инстинктивно отшатывалась даже в видении. Она не стремилась к ним. Её мир был здесь. Но знание о них жило в глубине её сознания, как знание о другом берегу реки, до которого пока не нужно плыть. Однажды гул леса сменился нарастающим, металлическим рёвом, исходящим с неба. Девочка, собиравшая грибы, подняла голову. Сквозь разрывы в облаках она увидела её: огромную, угловатую, сверкающую на солнце железную птицу. Она разрезала небо, оставляя за собой белый дымный след. Рёв был настолько громким, что с деревьев осыпались листья, а животные в ужасе разбегались. Это не было частью леса. Это было вторжение. Чистое, неоспоримое. От объекта исходила вибрация, которая резала её чувства, как нож — гул машин, запах гари, волна абсолютной, безжизненной пустоты. Девочка упала на колени, вжав ладони в уши. Но это не помогало заглушить не физический звук, а ту самую неправильность, что исходила от летающего объекта. Это была противоположность всему, что она знала. Противоположность Эйве. Железная птица скрылась за горами, и рёв постепенно стих. Но в лесу воцарилась не тишина, а шок. Потревоженная, раненая тишина. Потребовалось несколько дней, чтобы привычный гул жизни вернулся в норму, но теперь в нём всегда присутствовал оттенок настороженности. С той поры железные птицы появлялись редко, но всегда предсказуемо — их рёв предварял изменение в давлении, в самом воздухе. Девочка научилась чувствовать их приближение заранее и уходить в самые густые, древние части леса, где полог был настолько плотным, что не было видно неба. Там вторжение ощущалось слабее. Она нарисовала железную птицу на своём самом большом камне. Угловатую, страшную, безжизненную. Рисунок был грубым, но передавал суть. Это была первая вещь в её мире, которую она нарисовала не с любовью или интересом, а чтобы запомнить, чтобы признать существование угрозы. Чтобы не забывать.