Я не одна

Когда дожди прекратились и лес засиял свежей, промытой зеленью, она снова отправилась к границе на'ви. Прошло много времени с той первой встречи. Браслет на её запястве стал частью её, камни отполировались до блеска. На том же поваленном стволе лежал новый предмет. На этот раз — не украшение, а инструмент. Небольшой, но острый нож из черного обсидиана, с рукоятью, обмотанной кожей и украшенной резьбой. Рядом лежал кусок мягкой, выделанной шкуры. Девочка осторожно взяла нож. Он идеально лежал в её руке. В нём чувствовалась та же энергия рук мастера, что и в браслете, но более сосредоточенная, целеустремлённая. Этот подарок говорил о многом. Её не воспринимали как беспомощное дитя природы. Ей дарили то, что может быть полезно, то, что предполагает действие, созидание или защиту. И тогда, впервые, к ней пришло не просто чувство, а слово. Звук. Он прозвучал в её сознании не её голосом, а тем самым, мелодичным голосом на'ви-подростка из прошлой встречи. Звук был сложным, гортанным, певучим. «Тсире́йа». Она не знала, что это значит. Но звук отозвался в ней какой-то струной. Он казался… подходящим. Имя? Возможно, то, как он её назвал тогда, или как назвал сейчас в своих мыслях, отправляя подарок. Она повторила звук про себя, пробуя его на вкус. Тсире́йа. Это не было именем в полном смысле — у неё не было имени, данного при рождении. Но это могло быть именем, данным ей миром. Или той его частью, что начинала её узнавать. «Тсирея», — прошептала она впервые, обращаясь к лесу. Лес, казалось, прислушался. И принял. Так у неё появилось имя. Не данное матерью, а принятое из рук мира, который готовился стать мостом между её одиночеством и общностью других. Следующие годы стали для Тсиреи временем целенаправленного ученичества. Теперь у неё было имя и чувство растущей цели. Она использовала подаренный нож, чтобы совершенствовать свои навыки. Она научилась не просто срывать плоды, а аккуратно срезать их, не вредя растению. Она вырезала из дерева более сложные фигурки — теперь это были не просто формы, а выразительные статуэтки, передающие движение: икран в полёте, провопаг, принюхивающийся к цветку, даже силуэт танцующего на'ви, увиденный в сновидении. Она также начала экспериментировать со своими внутренними способностями более осознанно. Если раньше они проявлялись спонтанно или в моменты сильных эмоций, то теперь она пыталась понять их механику. Она обнаружила, что может, подобно ручью, направлять поток энергии Эйвы через себя. Не для больших дел вроде изменения направления огня, а для малых: ускорения заживления раны на дереве, где ободралась кора; усиления свечения цветка в особенно тёмную ночь, чтобы помочь ночным опылителям; передачи чувства спокойствия раненому животному. Это требовало концентрации и энергии. Она поняла, что её сила — это не бездонный колодец. Использование её вызывало у неё усталость, иногда головную боль. Нужно было учиться мере. Она также продолжила изучать территорию на'ви, но теперь не подходила к самой границе, а наблюдала с безопасного расстояния, взобравшись на высокое дерево. Она видела их жизнь: охоту, сбор урожая, игры детей, обучение подростков стрельбе из лука. Она видела их печаль, когда хоронили умерших, и их радость на праздниках. Они были не идеальными, но цельными. Частью своего мира так же, как она была частью своего. Иногда ей казалось, что её замечают. Чувствовали ли они её присутствие? Возможно. Но они не пытались её найти или прогнать. Существовало негласное перемирие, граничащее с молчаливым признанием. Однажды Тсирея отважилась на самое долгое путешествие — к далёким пикам, что всегда виднелись на севере синей дымкой. Путь занял несколько недель. Чем выше она поднималась, тем более суровым и другим становился мир. Деревья сменялись хвойными гигантами с иглами, похожими на синие стальные лезвия. Воздух стал разреженным и холодным. Биолюминесценция почти исчезла, уступив место резкому, чистому свету солнца и леденящему сиянию снежных вершин. Здесь, на высоте, она встретила существ, которых никогда не видела внизу. Массивных, покрытых густой белой шерстью травоядных, с рогами, похожими на ледяные сосульки. И хищников — стройных, грациозных кошек с мехом цвета теней и льда, чьи глаза светились холодным интеллектом. Именно здесь, на краю ледника, она услышала новый Голос. Если голос леса был шёпотом листьев и рокотом воды, а голос Эйвы — тихим знанием в крови, то голос Гор был… молчаливым рёвом. Тишиной, настолько глубокой и древней, что она сама становилась звуком. Это был голос времени, измеряемого не сезонами, а эпохами. Голос камня, который помнил, как рождалась сама планета. Тсирея сидела на скале, глядя на бескрайние просторы, и чувствовала себя бесконечно маленькой. Но и связанной. Эти горы были костями Пандоры, её скелетом. А лес внизу — её плотью и кровью. Она была частью и того, и другого. На обратном пути она принесла с собой кусок горного хрусталя, чистого, как слеза. Она не стала его ни обрабатывать, ни рисовать на нём. Он был совершенен сам по себе — напоминание о масштабе, о вечности, о том, что её личная история была лишь мгновением в дыхании планеты.