Ящик Пандоры

Когда ящик наконец успокоился, свет в кабинете так и не включился. Артефакт, казалось, вобрал в себя всю энергию, оставив после себя лишь вакуум и лунный свет, что заглядывал в высокие окна. Бледные лучи скользили по пыльным фолиантам и рисовали длинные, чёткие тени от мебели. Гермиона стояла и смотрела, как лунный свет цеплялся за платиновые волосы Малфоя, превращая их в жидкое серебро, как ласкал высокие скулы, как подсвечивал сжатую линию губ. Как светятся его глаза, словно луна в их холодном, безжалостном свете увидела равного. Гермиона стоит и не может оторвать взгляд. Гнева и ярости в ней больше не осталось. Не осталось даже стыда. Осталась только усталость. Глубокая, костная усталость человека, который не чувствует радости от перемирия, потому что слишком измотан войной. Это такая глупость! Пережить войну, пытки Беллатрисы, месяцы в бегах от егерей, победить самого Волдеморта и бояться собственных желаний. Бояться признаться себе, что за все эти годы она ни разу не выбрала себя. Ни разу. Она была хорошей, правильной, удобной. Идеальной женой для Рона, безупречной подругой для Гарри, безукоризненным сотрудником Министерства. Она делала всё правильно. И ничего при этом не чувствовала. А сегодня она позволила внутренним демонам одержать верх. И вместо ужаса, вместо падения, её затопило счастьем. Она назвала Малфоя трусом, но сама была чёртовой трусихой. Боялась, что её осудят за развод, что семейство Уизли не простит, что Гарри, в конце концов, выберет брата своей жены. Боялась остаться одна. А лучше бы боялась прожить всю жизнь с мужчиной, к которому чувствует глубочайшую благодарность и нежную, братскую привязанность, но никогда — этого всепоглощающего, дурманящего чувства, на которое, оказывается, всё ещё способно её сердце. Чувства, от которого перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Чувства, которое сейчас смотрело на неё с расстояния в несколько шагов глазами цвета холодной стали. Драко всё ещё стоит, прижав к холодному камню окровавленный кулак. Гермиона видит, как с его костяшек, одна за другой, капают тяжёлые капли. Этот звук — кап… кап, — нарушает мёртвую тишину гулким эхом. Девушка подошла, не говоря ни слова, и осторожно, предельно нежно обхватила его запястье. Лёгкое движение палочки, шёпот заклинания, и рана затянулась, оставив лишь розовые следы. И жест этот — совершенно не медицинский. Этот жест — выброшенный за ненадобностью белый флаг. Малфой не дал Гермионе отвести руку. Он перехватывает её тонкие пальцы, отмеченные его кровью, и оставляет поцелуи на фалангах. По очереди, не обделяя ни одной, всё это время неотрывно смотря ей в глаза. Грейнджер смотрит в бездонную глубину зрачков напротив и почти не дышит. Драко чувствует металлический привкус собственной крови на губах. Горький, как правда, которую они только что высказали друг другу. И Гермиона медленно тянется к мужчине, касается кончиком языка его губ, собирая этот железный вкус, разделяя его на двоих. Это был самый откровенный, самый интимный момент в его жизни. Его язык толкается ей в рот, ладонь сжимает каштановые кудри на затылке, но в этом движении не было прежней ярости или ненасытного голода — лишь обнажённая искренность. Когда все демоны вырвались наружу, осталось только неразбавленное, первосортное желание. Похоть совершенно иного уровня. — Ты была права, — губы Драко прошептали слова прямо в нежную кожу, пока он покрывал влажными поцелуями линию челюсти, спускаясь к шее. — Я трус. — Я тоже, — сбивчиво, на выдохе ответила Гермиона, пока её пальцы расстёгивали пуговицы на его рубашке. — Я тоже трусиха. И впервые за этот бесконечный день они скинули последние доспехи, обнажив не кожу, а самые уязвимые изломы своей души. Драко опускается поцелуями ниже, прикусывает сосок прям сквозь ткань блузки и тонкое кружево белья, и её сдавленный стон стёр любые остатки сомнений. Гермиона сама помогает избавиться от блузки, пока его пальцы уже нащупали застёжку на лифчике. Мужские ладони тут же сжимают грудь, но почти сразу отвлекаются и перехватывают тонкое запястье, которое тянется к молнии на узкой юбке. — Оставь, — прошептал он, и Гермиона не видит — чувствует — губами его ухмылку. Она улыбается в ответ, и её пальцы переключаются на его ремень, нетерпеливо расстёгивая пряжку. Драко действует мучительно медленно. Его рука скользит под подол юбки, пальцы ведут по внутренней стороне бедра, пока ткань не собирается складками у талии. Затем он подхватывает девушку и в пару шагов оказался у массивного стола, сажая её на дубовую поверхность. Член больно трётся о ширинку, но Малфой не может отказать себе в удовольствии — чуть отходит назад и окидывает взглядом ведьму, что сидит перед ним. Лунного света достаточно, чтобы увидеть, как растрепались её кудри, как торчат соски на часто вздымаемой груди, как маняще приоткрыты её губы. — Грейнджер, — вырвалось у него хрипло. — Ты такая красивая. Он рывком приближается, снова оказавшись между её колен. Его пальцы скользят по внутренней стороне бедра, подцепляют кромку тёмного кружева, собирают сокровенную влагу, выписывая медленные, намеренно неторопливые круги, пока его губы ловят каждый новый стон, каждый вздох Гермионы. Пальцы Грейнджер дрожат, но она упрямо справляется с застёжкой брюк и, помогая себе ногами, что обвивали мужские бёдра, стягивает ткань вниз вместе с бельём. Терпения не осталось. Возбуждение достигло той острой, почти болезненной точки, когда откладывать удовольствие было уже немыслимо. Гермиона сама оттягивает в сторону кружево белья, даже не снимая его, и Драко тут же входит в неё одним глубоким, резким движением. Она откидывает голову назад, и только его руки, крепко обхватившие поясницу, удерживают её от падения. Драко прижимает ведьму ближе, движется быстро, резко, впечатываясь в стройное тело, и Гермиона захлёбывается наслаждением. Вдруг Малфой медленно выходит, заставив девушку вздрогнуть от внезапной пустоты, и дёргает её за руку со стола, разворачивая спиной к себе. Она послушно, почти безвольно, опускается грудью на прохладное дерево. Именно так, как он представлял в своих фантазиях. — Блять, я мечтал об этом каждый грёбаный день, — признание с хриплым, сорванным стоном срывается с губ мужчины. Он резко стягивает бельё девушки вниз, позволяя ему упасть на пол рядом к туфлями на каблуке, и с низким рычанием снова входит в неё, вырывая с её губ новый стон. Пальцы одной руки сжимают её сосок, в то время как ладонь другой оставляет отпечатки на нежной коже бёдер. Движения Малфоя становились жёстче, резче, глубже, и Гермиона движется ему навстречу. Её стоны превратились в бесприрывный скулёж. Он тянет её за талию на себя, впечатывая в свой влажный от пота торс, опускает ладонь вниз, под сбившуюся ткань юбки, обводя самую чувствительную точку, в то время как его губы припадают к бьющейся жилке на её шее. — Я хочу видеть, как ты кончишь, Грейнджер, — Драко почти рычит ей в ухо, разворачивая и снова усаживая на стол лицом к себе. Его ритм ускоряется, становится почти яростным, будто он хочет вытрахать из неё все сомнения, все ночи, проведённые не с тем мужчиной. Гермиона впивается пальцами в его ягодицы, заставляя двигаться ещё глубже, смотрит в глаза безотрывно, и через несколько отчаянных, восхитительно глубоких толчков её тело сжалось вокруг его члена, заставив её выгнуться. Ресницы дрожат, губы приоткрываются в беззвучном стоне, и этого зрелища достаточно, чтобы Драко кончил следом, сдавленно выкрикнув её имя. Они замерли, слившись в последней судороге наслаждения. Их тяжёлое дыхание смешалось в какофонии, заглушающей мир. И среди этих стонов и влажных звуков соприкосновения тел, никто не заметил, как чёрный ящик безмолвно открылся.