Персиковый сок вместо "Я люблю тебя"

Столовка быстро перестала быть просто столовой. С тех пор, как они один раз сели вместе, как‑то само собой получилось, что каждый обед они оказывались за одним и тем же столом: двое напротив двоих. Хенджин — напротив Феликса. Минхо — напротив Джисона. Как будто так и было всегда.

***

— Я начинаю ненавидеть это место, — объявил однажды Феликс, ставя поднос. — Раньше это был угол, где можно было умереть спокойно. Теперь — шоу «Мучения имени Ли Феликса». — Мучения — твой выбор, — невозмутимо напомнил Хенджин, ставя свой поднос напротив. И — как по расписанию — на стол ложилась маленькая розовая бутылка с персиковым соком. Феликс закатил глаза. — Ты опять? — простонал он. — Хван, серьёзно. Каждый день? — Каждый, — подтвердил тот, как будто речь шла о витаминах. — У нас же стабильные отношения. Должна быть стабильная деталь. Он поставил сок ближе к Феликсу. — Пей. — Это издевательство, а не забота, — возмутился Феликс, но всё равно взял бутылку. — Ты получаешь от этого нездоровое удовольствие. — Да, — спокойно согласился Хенджин. — Иначе зачем бы я этим занимался? Джисон, разваливаясь рядом, драматично застонал: — Почему мне никто не приносит сок каждый день? Я тоже хочу стабильных отношений и стабильных мучений. — Я могу, — радостно предложил Минхо, присаживаясь напротив. — Но я буду приносить не сок. — Я уже жалею, что заговорил, — скривился Джисон. — Шанс упущен, — хищно улыбнулся Минхо. — Теперь ты официально объект моей личной терапии. — Ты — моя личная травма, — парировал Джисон. Минхо довольно ухмыльнулся: — Вот видишь, мы уже обмениваемся признаниями. Феликс зажал бутылку в руке и, поморщившись, сделал первый глоток. Лицо предсказуемо скривилось. — Каждый раз одно и то же, — хмыкнул Минхо. — Зачем ты вообще соглашаешься его пить? — Потому что он — садист, — ткнул Феликс в сторону Хенджина, — а я — идиот. — И потому что твой хвост до сих пор иногда появляется в столовой, — безэмоционально добавил Хенджин. — И каждая такая «деталь» напоминает ему, что ты принял мой выбор. Он посмотрел на Феликса внимательно. — Ты всё ещё можешь отказаться. Просто скажи «хватит». Феликс шумно выдохнул, допивая ещё немного. — Не сейчас, — пробурчал он. — Сейчас как раз работает. Джисон хмыкнул: — Слушай, Хван, а если Доен однажды свалит в другой университет, ты прекратишь мучить Ли персиковым? Или оставишь как часть бренда? — Посмотрим, — спокойно ответил Хенджин. — Возможно, к тому моменту он перестанет морщиться так забавно. — Не перестану, — угрюмо пообещал Феликс. — Никогда. Надейся на что‑то другое. — Тогда традиция сохранится, — резюмировал тот.

***

Традиции укоренились быстро. — Феликс, ты видишь? — однажды ткнул его локтем Джисон. — Мы стали местной достопримечательностью. За соседним столом незаметно, как им казалось, косились две первокурсницы. Одна шептала: — Смотри, правда вместе едят… — А тот, который с пирсингом, опять пристаёт к другу, — фыркнула вторая. — Это какой‑то «двойной пакет». Минхо, услышав, довольно усмехнулся: — «Двойной пакет» звучит как комбо‑набор. Я согласен. — Никто тебя ни с кем в набор не заказывал, — отрезал Джисон. — А ты спросил у судьбы? — подмигнул Минхо. Джисон сжал вилку. — Я сейчас этой судьбе глаза выколю, — пообещал он. — Не здесь, — вмешался Феликс. — Мне и так достаточно зрелищ с одной стороны стола. Хенджин, как обычно, спокойно ел, время от времени подвигая персиковый сок ближе к Феликсу, если тот пытался отползти дальше. — Ты можешь хотя бы сделать вид, что тебе неприятно заставлять меня это пить? — не выдержал тот в один из дней. — Типа: «извини, но надо»? — Я не делаю вид, — честно ответил Хенджин. — Это выбор. Ты — делаешь. Я — смотрю. Все довольны. — Я — нет, — угрюмо сказал Феликс, делая новый глоток и морщась. — Ты — в меньшинстве, — пожал плечами тот. — Демократия. — Демократия — это когда я могу проголосовать против, — огрызнулся Феликс. — Голосуй, — ровно сказал Хенджин. — Скажи при всех, что не хочешь больше пить то, что я тебе даю. Феликс оторопело уставился на него. Слова застряли. Хотелось сказать «не хочу». Но в памяти слишком ясно стояла фигура у дверей туалета, записки, пакеты под дверью, вечно виноватое «извини, что опять…» в голове. Он отвёл взгляд, буркнул: — …Не сейчас. Хенджин чуть кивнул. — Значит, пока так, — спокойно подытожил он. — Когда захочешь иначе — рот у тебя есть. — Ты делаешь изо рта универсальный инструмент решениях проблем, — проворчал Джисон. — Не у всех так хорошо получается говорить. — У всех есть рот, — холодно парировал Хенджин. — Не у всех есть привычка им пользоваться. Минхо захлопал: — Браво, лекция «Хван и культура согласия» в столовой. Осталось только презентацию включить. — Презентацией будешь ты, — отрезал тот.

***

Шло время, а их стол и правда стал чем‑то вроде негласной точки притяжения. Никто не смел садиться к ним, но все знали: вон там, у окна — странная «четвёрка». Там, где: Минхо с лёгкой улыбкой постоянно цеплял Джисона: — Хан, ты сегодня прямо сияешь. В кого влюбился — в новый учебник? — В твой отчислительный приказ, — не моргнув, отвечал тот. Где: Феликс каждый день возмущался, хватаясь за персиковый сок: — Знаешь, есть куча других вкусов. Апельсин, яблоко, виноград… — Но только от одного ты так интересно корчишься, — невозмутимо отвечал Хенджин. — Я за качество эмоций. И где: Хенджин, при всей своей холодности, стал слишком точно попадать в мелочи: знал, какой сэндвич Феликс берёт, когда вымотан, какой кофе — когда не спал, и как быстро тот вытянет руку за бутылкой воды, если персиковое вдруг пойдёт хуже обычного. — Тебе не кажется, что для «отношений по расчёту» ты слишком много замечаешь? — как‑то раз прищурился Минхо, наблюдая, как Хенджин молча подвигает Феликсу обычную воду ещё до того, как тот поморщился посильнее. — Мне платят тишиной за внимательность, — ответил тот. — Нормальный обмен. Феликс фыркнул, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты ужасен, — сообщил он Хенджину, делая последний, самый мучительный глоток. — Ты жив, — спокойно сказал тот. — На сегодня этого достаточно. И каждый раз, когда где‑то по залу мелькал знакомый силуэт с потупленным взглядом и подносом в руках, Феликсу было достаточно одного бокового взгляда на розовую бутылку, чтобы вспомнить: да, это отвратительно, да, он этого не любит, да, Хенджин издевается. Но — пока он сам не скажет «хватит» — он принимает и сок, и руку, ставящую его перед ним. Потому что так они и жили теперь — четверо за одним столом, с персиковым соком, насмешками, спорами и странной, очень странной, новой традицией.

***

У входа в корпус по утрам всегда было шумно: кто‑то собирался в кучи, кто‑то курил у урн, кто‑то в последний момент зубрил перед контрольной. Феликс привычно пробирался сквозь толпу, втянув голову в плечи, с наушниками в ушах (без музыки, просто для вида). Хотелось дойти до аудитории максимально незаметно, плюхнуться за последнюю парту и минут десять просто смотреть в стол. Но прямо у дверей он резко затормозил. Хенджин стоял, опершись плечом о стену рядом с входом. Рюкзак на одном плече, руки в карманах, взгляд — куда‑то поверх голов. Он явно ждал. И ждал — не абстрактно, а конкретно. Потому что когда Феликс подошёл ближе, этот взгляд тут же переключился на него. — Ты чего тут?.. — автоматически вылетело у Феликса. — Жду, — просто ответил Хенджин. — Кого? — по привычке ляпнул Феликс, а потом понял. — А. Щёки сами слегка потеплели. — Учебный день начинается в одно и то же время, — спокойно сказал Хенджин. — Не так трудно сопоставить, когда ты приходишь. — То есть ты… — Феликс замялся, — стоял и ждал меня? — А кого ещё? — сухо отозвался тот. — Я что, похож на человека, который встаёт раньше, чтобы просто постоять у дверей с чужими лицами? — Ну… иногда ты похож на человека, у которого нет нормальных развлечений, — буркнул Феликс. — Вот поэтому я решил добавить в свою жизнь немного… — Хенджин чуть скривил губы, — контента. Он оттолкнулся от стены. — Идём, — сказал он, словно это было очевиднее некуда. — Куда? — не понял Феликс. — В аудиторию, — спокойно пояснил тот. — Там, где у нас сегодня пара. Помнишь такую комнату? — Я сам дойду, — автоматически возразил Феликс. — Не маленький. — Знаю, — кивнул Хенджин. — Но пары, — он бросил мимолётный взгляд куда‑то правее, — иногда ходят вместе. Феликс невольно проследил за этим взглядом. Чуть в стороне, у ступеней, стоял Доен. Не так близко, чтобы это выглядело очевидным, но и не так далеко, чтобы не видеть всё происходящее. В руках — книга, которую он, по всей видимости, не читал: взгляд был направлен прямо на них. Грудь у Феликса неприятно сжалась. — Понял, — тихо сказал он. Хенджин не стал ничего добавлять. Просто сделал шаг ближе и без предупреждения взял Феликса за руку. Не торопясь. Уверенно. Как нечто само собой разумеющееся. Пальцы тёплые, хватка — не железная, но чёткая, без вопроса «можно?». Феликс на секунду застыл, будто его ударило током. — Ты… — он дёрнулся, — а руки… обязательно? — Да, — спокойно ответил Хенджин, не отпуская. — Иначе это будет выглядеть, как две случайные тени рядом. А нам сейчас нужно, чтобы даже самый наивный романтик понял: это не “рядом”. Сердце стучало так, что казалось — его слышно снаружи. Ладонь Феликса почему‑то была влажной. Он отчётливо чувствовал, как их пальцы сцеплены. Как чуть шершаво касается кожа к коже. Как тепло от руки поднимается выше по предплечью. — Если тебе… — он попытался выдавить, — если тебе… неприятно… — Мне приятнее, чем толпы, — отрезал Хенджин. — И уж точно приятнее, чем его взгляд в твою спину. Феликс на секунду машинально дёрнул пальцами. Хенджин чуть сильнее сжал его руку — не больно, но так, что стало ясно: не выдёргивайся. — Расслабься, Ли, — негромко сказал он. — Ты идёшь не на расстрел. Просто в аудиторию. Со своим парнем. Дышать не запрещено. — Легко тебе говорить, — пробормотал Феликс, чувствуя, как уши становятся горячими. — У тебя ладони не потеют. — У меня всё под контролем, — сухо заметил Хенджин. — Твои ладони — временно тоже. Он развернул их к дверям, и они пошли. Шум вокруг как будто приглушился: кто‑то оглядывался, кто‑то шептался, но в этот момент для Феликса весь коридор сузился до одной линии — до его шагов и до того, как рука Хенджина тянет его вперёд. Он улавливал боковым зрением: Доен чуть дёрнулся, будто собирался подойти, но, увидев, как их руки сцеплены, застыл. Потом медленно опустил взгляд в книгу. И не двинулся. Феликс выдохнул — не понимая, от облегчения или от нервов.

***

Минхо всё это видел со стороны. Он шёл по другой дорожке, чуть дальше, болтая по телефону, когда его взгляд зацепился за знакомую фигуру у входа. Хенджин, который ждёт. Уже это само по себе было достойно внимания. Он замолк на полуслове, опуская телефон от уха, и остановился в стороне, так, чтобы его не заметили сразу. Вот — подходит Феликс. Сонный, в своём вечном худи, с наушниками. Замечает. Останавливается. Минхо видел, как Хенджин чуть выпрямился. Как взгляд переключился строго на него. Как между ними что‑то коротко, почти незаметно проскочило. Потом — рука. Просто. Буднично. Сцепленные пальцы. Минхо медленно, очень медленно ухмыльнулся. — Ага, — протянул он себе под нос. — Пошло. В его ухмылке не было шока. Скорее — узнавание. Как будто он увидел нечто, к чему давно шло, просто теперь это стало видимым и для остальных. Он заметил и другое: как Феликс поначалу дёрнулся, как будто хотел вырваться. Как Хенджин немного сильнее сжал его руку, не давая. Как Доен застыл в стороне, сжимая книгу так, что костяшки побелели. Как головы вокруг лёгким, почти синхронным движением повернулись вслед. — Интересно, кто из них первым поймёт, что это уже не просто спектакль, — лениво подумал Минхо. Он закинул рюкзак на другое плечо, неторопливо пошёл следом — не вплотную, а на расстоянии. Как лис, который всегда держится чуть позади, чтобы видеть больше. Минхо всегда был таким. Хитрый, внимательный, с вечной ленивой ухмылкой, за которой легко пряталась поразительная наблюдательность. Он первым замечал, кто с кем поссорился, хотя те даже голос не повысили. Кто перестал сидеть рядом без слов. Кто каждый день выбирает один и тот же стол, хотя всегда говорит, что «ему всё равно». И последнее время его взгляд почти автоматически чаще всего цеплялся за одну конкретную сцену: за то, как Хан Джисон реагирует на него. — Опять этот лис, — ворчал Джисон, стоило Минхо только появиться в столовой. — Опять мой громкий кот, — отвечал Минхо, падая на стул напротив. Он жил в этих микрореакциях: — Как у Джисона чуть дергается уголок рта, когда он пытается не улыбаться над какой‑то особенно тупой шуткой. — Как тот делает вид, что его бесят подколы, но всегда отвечает. Всегда. — Как внимательно следит за тем, чтобы поднос Феликса не опрокинулся, а сам при этом налетает на стулья, если Минхо вдруг оказывается слишком близко. Минхо замечал всё. И то, как Джисон прячет глаза за сарказмом. И то, как напряжённо тот дёргает плечом, когда разговор заходит про «настоящие» отношения. И то, как он выдыхает, когда видит, что Хенджин сам идёт навстречу Феликсу. Сегодня, глядя на сцепленные руки у входа, он увидел ещё одну деталь: у Феликса уши были красными. У Хенджина — спокойное лицо, но пальцы на чужой руке сжаты чуть крепче, чем нужно просто для вида. Минхо усмехнулся себе под нос: — Ну давайте, — прошептал он почти неслышно. — Играйте дальше. Он лениво плюхнулся на своё привычное место в аудитории, закинул ногу на ногу и, пока остальные обсуждали лекцию, краем глаза следил за входом. Сначала — вошли они, всё ещё рядом, с минимальной, но заметной дистанцией, и с теми самыми руками, которые разжались только у самой двери. Потом — влетел Джисон, запыхавшийся, с растрёпанными волосами и возмущённым: — Ли! Ты мог бы предупредить, что у тебя теперь личный эскорт! Минхо ухмыльнулся шире. Да, внимание у него всегда было острым и направленным. Да, он любил поддевать всех подряд. Но всё же, когда кт о‑то спрашивал бы: «Кого ты на самом деле смотришь больше?» Ответ был бы прост. Даже если сам Минхо вслух этого пока не говорил. В центре его внимания, как ни крути, чаще всего оказывался именно Хан Джисон — с его вспышками, бурчанием, нервным юмором и теми самыми глазами, которые иногда смотрели слишком честно, когда тот думал,