Контраст

Прошло три ночи. Три ночи абсолютной, благословенной тишины. Малек исчез. Он не появлялся на парковке, не подбрасывал мёртвых птиц или живых мышей под дверь, не присылал нелепых букетов, пахнущих болотом. Даже воздух вокруг пентхауса очистился от тяжёлого мускусного запаха зверя, уступив место стерильному аромату озона и дорогого кондиционера. Микаэль должен был торжествовать. Он наконец-то добился своего. Его жестокость, его холодная отповедь на парковке достигли цели. Дворняга поджала хвост и убралась восвояси, поняв, что ледяную крепость не взять измором. Жизнь вернулась в привычное русло. Идеально выглаженные костюмы, сводки биржевых новостей, бокал синтезированной крови O-отрицательной группы в хрустале Baccarat. Всё было безупречно. И невыносимо скучно. Микаэль ловил себя на том, что прислушивается к шорохам в лифтовой шахте. Выходя к машине, он неосознанно сканировал взглядом тени между колоннами, ожидая увидеть горящие янтарные глаза или услышать наглый смешок. Но там была лишь пустота. Бетон и пыль. — Прекрасно, — говорил он своему отражению в зеркале, завязывая галстук. — Просто великолепно. Однако, если днём (точнее, ночью) он контролировал свою реальность железной хваткой, то часы дневного сна стали полем битвы, которое он проигрывал. Вампиры редко видят сны. Их сон подобен маленькой смерти — чёрная, вязкая пустота без образов и звуков. Но теперь, стоило Микаэлю сомкнуть веки, как чернота отступала, окрашиваясь в пунцовые и золотые тона. Сон всегда начинался одинаково. Он находился в центре своего кабинета, но мебель исчезла. Вместо антикварного стола и книжных шкафов посередине комнаты возвышался хромированный пилон, уходящий в бесконечную высоту потолка. Свет был приглушённым, красным, пульсирующим в так несуществующей музыке — тяжёлому, низкому биту, напоминающему стук гигантского сердца. И там был Малек. Не в своей дурацкой куртке и грубых ботинках, а полуобнажённый. На нём были только потёртые джинсы, расстёгнутые на верхнюю пуговицу, опасно сползающие на бёдрах. Его кожа, смуглая и покрытая бисеринами пота, блестела в красном свете, словно смазанная маслом. Оборотень двигался вокруг шеста не как стриптизёр, а как хищник, играющий с добычей. Медленно, тягуче. Мышцы на его спине перекатывались под кожей, когда он подтягивался на руках, переворачиваясь вниз головой. Его ноги обхватывали холодный металл с такой силой, что Микаэлю казалось, будто он слышит, как стонет сталь. — Ты ведь не выкинул меня, Микаэль, — шептал Малек, хотя его губы не шевелились. Голос звучал прямо в голове вампира, вибрируя в основании черепа. — Ты просто спрятал меня поглубже. Малек медленно сползал вниз по пилону, изгибаясь в спине под невозможным углом. Это было зрелище грубой, животной силы, упакованной в эротическую обёртку. Он демонстрировал себя. Он дразнил. Он разводил колени, скользя взглядом по оцепеневшему Микаэлю, и в этом взгляде было столько порока, что воздух становился густым, как сироп. Во сне Микаэль не мог пошевелиться. Он был прикован к месту, вынужденный смотреть. Малек спрыгнул на пол, оказавшись непозволительно близко. Запах — тот самый запах леса, пота и горячей крови, который Микаэль так ненавидел наяву — здесь кружил голову, как наркотик. Оборотень ухмыльнулся, провел языком по своим клыкам, а затем прижался всем телом к вампиру, вдавливая его в невидимую стену. — Скажи, что тебе не нравится, — выдохнул Малек ему в губы, и его рука скользнула вниз, к паху Микаэля, сжимая властно и грубо. — Скажи, что ты не голоден. Микаэль дёрнулся и распахнул глаза. Он сел на кровати, жадно хватая ртом воздух, словно утопающий, вынырнувший на поверхность. Сердце колотилось о рёбра бешеным молотом. Тяжёлые шёлковые простыни сбились в ком. За окном догорало солнце, но плотные шторы не пропускали ни луча. В комнате было прохладно, но тело Микаэля горело. Липкий, холодный пот стекал по вискам и спине. И, что было хуже всего, его пах болезненно пульсировал. Эрекция была каменной, яростной, требующей разрядки. Микаэль застонал, откидывая голову назад и закрывая лицо ладонями. Образ Малека, изгибающегося на шесте, его влажная кожа, его горячее дыхание — всё это стояло перед глазами так ярко, будто оборотень всё ещё был здесь, в комнате. — Чёртов пёс, — прошипел Микаэль в пустоту спальни. Голос дрожал от смеси вожделения и ненависти. Он ненавидел Малека за то, что тот исчез из его жизни, но прописался в его подсознании. Он ненавидел его за эту грязную, примитивную тягу, которую невозможно было смыть душем или заглушить работой. Микаэль сдёрнул одеяло, с отвращением глядя на собственное возбуждение. Малек перестал доставать его в реальности, но нашёл способ пытать его куда более изощрённо. И Микаэль с ужасом понимал: следующую ночь он будет бояться не охотников на вампиров, не солнечного света, а момента, когда ему снова придётся закрыть глаза.