Люди войны

-Ну что ж, Денисов, есть к тебе дело,- именно так решил начать моё утро с "радостной" ноты капитан, стоило мне к нему зайти. -Вновь куда-то на разведку? -Не совсем,- он уселся в кресле своего небольшого кабинета, в котором, на удивление, всегда почему-то было душно. -Это касаемо найденного тобой ребёнка... -О, нет, капитан, вы меня, конечно, простите, но я с детьми не лажу и не собираюсь. Как-нибудь без него, - я тут же хотел выйти из кабинета и позабыть об этом мальчишке. Он мне все мысли за последние несколько дней занял. И лучше бы я о нем ничего другого не слышал. -Постой, Денисов, не перебивай, - капитан яростно повысил на меня голос, давая понять, что возражения не принимаются. – Речь не о том, чтобы ты с ним возился. Мальчишка что-то знает, но молчит как рыба об лед. Он же из концлагеря, а значит лучше знает, что там...Может, ты сможешь разговорить? У тебя вроде как подход к людям есть.       Я вздохнул. Вот тебе и свобода от мыслей о пацаненке. Видно, не судьба. -А что он вообще должен знать? -Он был связным у Платонова или, черт его знает, так или иначе с ним связан, раз бумаги, ты говоришь, у него были.Так что, возможно, мальчишка знает что-то важное,- Роман Конев как-то не по-доброму на меня посмотрел, после чего встал, поправив темные волосы. - Нам нужен Платонов. И концлагерь. Сам знаешь. Я пытался хоть его наведать, но безуспешно. Меня не пропустили даже. -И вы думаете, что он просто так возьмет и расскажет? После всего, что с ним сделали? - я усмехнулся. -На войне всякое бывает, Денисов. Попробуй. Если ничего не выйдет, оставим его в покое. Но попытка не пытка. И да, Борис, если все получится, то я попробую тебя как-то отблагодарить даже за это.       Я кивнул и уже собирался выходить, как слова, сказанные капитаном вскользь, меня затормозили. -А почему это вас не пропустили?       Конев тогда угрюмо начал смотреть в стол, барабаня по нему пальцами. -Он на медсестёр кричит и не подпускает к себе никакого. Взбесился простыми словами. А мне все знают: я если буду проводить допрос, то точно жалеть никого не буду. -Ясно...       Вышел я от капитана в полном раздрае. И так на душе кошки скребут, а тут еще и с ребенком возиться. Но приказ есть приказ. Поплелся в медпункт, стараясь придумать, что скажу пацаненку. Как к нему подступиться? В голове – каша. Ну, была не была. Посмотрим, что из этого выйдет.       Я только шагнул за порог, а с меня уже снег посыпался - на улице начинался с утра настоящий снегопад. Но хоть солнца не было, ничего в глаза не светило. Только вступил на скрипучий пол, как тут же запах нашатыря почуял. Ненавижу этот медицинский запах. Часто припоминаю, как в детстве меня им в чувства приводили, я ж активным был, падал и разбивался обо все на свете. Отряхнул снег, перчатки даже не снял, думал, быстро решу этот вопрос. Меня, к большому счастью, встретила Евгеша, на этот раз была уставшей больше прежнего, но не переставала улыбаться, как обычно. Она знала наверняка, к кому я пришел. -Ну что, как пацанёнок? -Вас, наверное, капитан к нам отправил?- как-то резко она ответила, чего я не ожидал. Ну, а что скрывать? -Да, от него,- я старался отвечать быстро и спокойно, пока положил берет в карман. Материал настолько тонкий, что сложить его было легко, да и к тому же наши в тылу стремились делать для всех и быстро. Хвалю. Медсестра на это просто кивнула, после мы уже вдвоем шли по коридору, что находился у непродуваемой в здании стены. Я и забыл вовсе, что наши то успели здесь многое обустроить и сменить за короткое время, что тут была даже скромная приёмная с коридорчиком и разными большими комнатами, видимо, для больных разных степеней. Евгеша все время молчала, на разговор со мной явно долго собиралась, ведь точно не хотела мрачнить мой, на тот момент, оптимизм. -Понимаете, Борис, мальчик этот… он совсем замкнулся. Ничего не ест, не пьет, ни с кем не разговаривает. Мы его и уговаривали, и успокаивали, но все без толку. Как будто внутри себя заперся. Боимся, что он совсем зачахнет. И кричит по ночам, во сне.Страшно кричит, будто его режут- тогда я понял, что она ничуть не шутит, раз лицо ее было таким уставшим и сочувствующим. Уж я её действительно понимал. Чувствовал тоже самое, когда мальчишку впервые увидел.- Он на других медсестёр бросался, кричал на них, чуть не плакал, лишь бы его не трогали. А Конева... Мы по другой причине не впустили. Военных мальчик боится особенно до ужаса. Так что... Я не знал, что с ним делать и как у вас это может получиться. Но все же, удачи я вам желаю. -Эх, верил бы я сам этой удаче...       На самом деле я испытывал глубокую подавленность тем, что услышал. Наверняка мальчишка боялся врачей и военных из-за опытов в концлагере, в этом нет сомнений. Но а что мне оставалось делать? У меня приказ, плюс, парнишка не будет же все время в заперти у нас сидеть? Рано или поздно ему придётся выйти в свет. А сейчас... Нужно было с ним поговорить.       Остановились мы у одной из таких больших комнат, где обычно селили несколько человек. Вот только, как сказала Евгеша, мальчик был один, потому что не с кем его селить, да и страшно было, как он на это отреагирует. Я, кстати, заметил, что у этой комнаты стены широкие, против звуков: когда оперся на нее при разговоре с медсестрой, я услышал глухой звук стены. Значит, парнишка действительно крикливый. Но я не осуждал его за это, наоборот, понимал и был готов с этим столкнуться. Не представляю, что он мог пережить.       Евгеша тихонько постучала в дверь, а затем, помедлив, открыла её, пропуская меня вперёд. В нос ударил спертый воздух, пропитанный запахом лекарств и какой-то затхлости. Комната была полумрачной, свет проникал лишь сквозь узкую щель неплотно задернутых штор. Здесь стояло коек шесть-семь с тумбами рядом, но только одно место было занято.       В дальнем углу, притянув колени к груди и смотря куда-то в одну точку на полу, сидел он – мальчик, из-за которого весь сыр-бор. Он не шевелился, казалось, спит. Но стоило мне сделать шаг вглубь комнаты, а Евгеше закрыть дверь, как он вздрогнул и резко обернулся. Взгляд, который я впредь не забуду – дикий, испуганный, загнанный в угол зверек. Глаза огромные, темные, карие, но один, вдоль которого был шрам, был ярче другого, в них плескался неподдельный ужас. Лицо осунувшееся, бледное, с синяками под глазами, с теми же шрамами, что и до этого я видел. Худой до болезненности, под той же солдатской широкой одеждой я чуть ли его полностью не видел. Я оторопел даже первые секунды. Казалось бы, ему на все лет пять, но уже видел все ужасы своими глазами.       Все же, спасибо медсестрам, что у него были новые повязки и жгуты: два шрама на щеке закрыли, перевязали шею, подстреленную ногу, наложили уже чуть чистый жгут вдоль живота поверх кофты и даже на левой руке выше локтя... Где обычно кровь берут. Вот откуда у него малокровие.       Рассматривая его, я видел, как парнишка действительно смотрел на меня так, будто бы я его собрался тут же убивать. Он даже шевельнуться боялся, но все же, когда я отводил взгляд в сторону, потому что не сдержался глядеть на израненного ребёнка, мальчишка взял с тумбочки вилку, видимо, забыли у него, когда еду приносили, которую он не ел. Это говорило об одном - передо мной не ребёнок, а тот, кто многие ужасы пережил. Даже то, что мне не доводилось видеть.       Я замер, поднял обе руки, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть его еще больше. В голове лихорадочно проносились мысли – как же к нему подступиться? Что сказать, чтобы он хоть немного мне доверился? Вилка в его руке дрожала, но он крепко сжимал ее, готовый к защите. Я понимал, что он меня боится. Как уже Евгеша намекала, он боялся всех взрослых не зависимо от "добрый или злой", "сильный или слабый", "медсестра или солдат". Он не чувствовал себя в безопасности, явно, долгое время. Особенно, когда заметил, что у меня есть оружие - висящий на поясе пистолет.