Люди войны

      Я никогда не сталкивался с детьми в таком ключе. Да и... Даже если у меня когда-то и был младший брат, то я все равно с ним редко пересекался и вообще не участвовал в его воспитании, а если он и оставался со мной, то мы либо дрались, либо кричали друг на друга. Потому что брат мой был полнейшим идиотом, хоть про детей нельзя было так говорить, но это мой брат, имею право. А тут...       Я, правда, не знал как мне подступиться к этому мальчику. Я знал, что он меня боялся. Я видел эти глаза. Они дрожали, к ним подступали слёзы, но они и не сходили с меня, как будто стоит мне пошевелиться, так это сразу на него. Меня всегда учили, что взрослые- это, прежде всего, забота и защита для детей. Но не сейчас... И если раньше к младшим относились бережно, то вот к этому мальчику явно нет. И я понимал. Я не торопился и не пытался навязываться. Мне правда было его жаль, но я не мог объяснить почему. Возможно, это из-за того, как он смотрел на меня, из-за того, что он пытался "спасти" себя вилкой, из-за того, что боялся невинных медсестёр просто потому что от них пахнет лекарствами и веет от них шприцами.       Мне нужно было как-то приручить, поговорить с этим диким от войны ребёнком.       Я медленно отстегнул пистолет, даже не думал его как-то направлять, я же не псих! Я хороший человек, по крайней мере когда это касается невинных людей, поэтому даже мысли не было. Но как только мальчишка заметил, как мне пришлось взяться за оружие, как он моментально с глухим стуком отполз к стене, хотя я даже ничего такого не сделал. Просто положил ствол на пол, чтобы пацанёнок понял, что я безоружен.       Сердце сжалось от этого резкого движения. Он отполз так быстро, словно я действительно собирался выстрелить. Господи, что же с ним сделали? Подняв руки еще выше, я даже отошел на пару шагов назад. Да я и не знал, что мне делать, действовал вслепую. -Послушай... Все явно не хорошо, я знаю. Но не знаю, что именно ты пережил, хоть понимаю, что это были ужасные вещи. Тебя никто здесь не тронет, это правда,- я начал замечать, что мальчишка вроде понимал, о чем я говорю, поэтому сделал маленький шаг навстречу. - Сейчас ты в безопасности.       Вилка в его руках теперь не дрожала, а стояла ровно на месте как штык, когда мальчишка сжался всего-то от моего шага. -Не трогайте меня... пожалуйста...       Я едва пропустил эти слова мимо ушей. Мальчик был настолько тихим, что его не расслышал. Он был хриплым, дрожащим, даже я бы сказал.. молящим. Я наконец смог даже на его глаза получше взглянуть, когда он поднял на меня голову. Карие, темные, такие безжизненные, холодные как наши зимние ночи, и такие не детские для пяти-шести летнего мальчугана, что теперь не злился на меня и не брыкался как дикий хорёк, а, будто полевая мышь, хотел спрятаться в норку. Тут-то мне стало даже тяжело с ним находиться в одной комнате.       И он сказал "не трогайте"… Не "уйдите", "отстаньте", а именно "не трогайте"…       Я тогда замер, словно меня парализовало после взрыва осколочной. "Не трогайте…" Этот тихий, полный ужаса шепот эхом отдавался в моей голове. В нем было столько боли и мольбы, что я едва сдержал дрожь. Передо мной сидел не просто ребенок, а сломанная, измученная игрушка, над которой уже успели поиздеваться: побить, отрезать клок волос и тому подобное. Он просил о пощаде... просил уединения и спокойствия. Все мои представления о том, как нужно разговаривать с детьми, рухнули в одно мгновение. Я понял, что обычные слова здесь бессильны.       В голове пронеслись обрывки фраз, услышанных от Евгеши, о его боязни прикосновений. «Не трогайте»… Я почувствовал, как к горлу подступает ком, а в груди разливается волна нежности и сострадания, смешанная с яростью на тех, кто довел ребенка до такого состояния. И я знал, чьих это рук дело ... Я опустил руки, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Хотелось подойти, обнять, защитить от всего мира, но понимал, что сейчас это лишь спугнет его еще больше. Я не знал, что сказать. Буквально. Не было никаких слов. Я понимал, что мы разные, из разных миров. Что ему пришлось пережить то, что мне даже в кошмарах не снилось.Я медленно опустился на корточки, стараясь казаться как можно меньше и безобиднее. Расстояние между нами все еще оставалось значительным, но я надеялся, что это поможет ему почувствовать себя в большей безопасности. -Хорошо, я не буду тебя трогать. Потому что и не собирался, - тихо сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко и успокаивающе. – Я понимаю. Тебе страшно. Но я здесь, чтобы помочь тебе. Никто тебя больше не обидит.       А в голове тем временем я думал о другом. Я пытался предугадать, почему парнишка так себя вел. Но думать мне как будто и не нужно было - каждый шрам мальчика кричал об этом. И я понимал, что говорить с ним сейчас будет бесполезно - немцы часто сначала ведут себя нормально, чтобы внушить доверие, а потом ломают головы изнутри. А детям это сделать проще всего: они навряд ли могут дать отпор. Они невысокие, болезненные, нуждающиеся в защите. Как и... ребенок передо мной. И он мне не верил, я его не винил. -Ты... не хочешь со мной разговаривать?       На это я получил ленивое мотание головой, но и мальчика я вовсе не стал винить. Будь я на его месте... Я бы не выдержал быть на его месте.       Я вздохнул, понимая, что быстрого решения не будет. Требовалось время, терпение и, самое главное, доверие. А доверие, как известно, завоевывается поступками, а не словами, уж это я на всю жизнь запомнил. -Хорошо, - произнес я, стараясь сохранить ровный тон. - Тогда я просто посижу здесь немного. Если ты не против. Можешь делать что хочешь, я не буду мешать. Просто буду рядом.       Я остался сидеть только теперь у стены, наблюдая за мальчиком краем глаза. Он продолжал охранять свой угол, сжимая вилку, словно это был его единственный щит от внешнего мира. Но я заметил, как постепенно его взгляд становился менее напряженным, как он перестал вздрагивать от каждого моего движения, а туманные глаза смотрели в одну и ту же точку.       Прошло, наверное, около часа. Я молчал, не пытаясь завязать разговор. Но у меня быстро истощалось терпение, в этом не был я силён, уж простит меня боже. Я даже захотел закурить, но нельзя, это же медпункт. Наконец, мальчик немного расслабился и, кажется, даже немного задремал, все еще крепко сжимая вилку. Я осторожно поднялся, стараясь не разбудить его, забрал пистолет с пола и тихонько вышел из комнаты. Евгеша, оказывается, ждала меня в коридоре, а сейчас смотрела на меня как на нечто новое, чему я изрядно удивился тоже, может просто не ожидал ее видеть. -Как он? - тихо спросила она. -Тяжело, - ответил я. - Очень тяжело... Мне не хватает сноровки, - моя рука проводница уже хотела найти в моих карманах самокрутку и спички, но я приостановил её. -Что ж вы так, младший лейтенант... Я, на самом-то деле, надеялась на вас. -А вот не надо себе придумывать всякое. Понапридумывают, а потом сами и разочаровываются,- я не хотел с ней разговаривать на добрых тонах, поэтому развернулся и пошел к выходу, чувствуя, что без табака я не протяну так больше. -Куда вы? Постойте! – Евгеша почти бегом нагнала меня. – Ему ведь нужна помощь. Вы же видите, что он… -Вижу, - перебил я, не оборачиваясь. – И поэтому иду покурить. Мне нужно подумать. Я не специалист по детям, Евгеша. Мне нужно понять, что делать дальше. А еще лучше, если оставите меня в покое...       Мне этот ребёнок и не сын, не родственник какой-то, чтоб я с ним возился каждую минуту. Ну, возьму, приду в другой раз. Не сегодня и не завтра точно. Итак голова кипит. ​