Люди войны

      На самом деле я не знаю сколько времени прошло. Я со своими рядовыми часто уходил за пределы нашей стоянки. А в основном мы бегали либо в соседние деревни, доходили даже до города, который оказался странно пустым, некоторое время, со слов разведчиком, мы должны были дежурить у железной дороги, которая находилась в нескольких километрах от нашей скромной базы.       Я многое повидал зато время, но ничего не услышал. Вокруг нас всегда была только одна спутница - тишина. Иногда нам, пока я руководил своими ребятами, приходилось переждать сильную метель в полузаброшенных домах и там мы находили, чем поживиться в такие суровые военные годы сорок второго. Мы пропадали на улице днями, а после возвращались назад. Точно не могу сказать, что наш капитан Конев пытался найти. Да и мы не разведчики всё-таки, чтобы так часто лазить. Один из моих парней даже умудрился отморозить себе пальцы на ногах, еле спасли.       За все это время меня ни раз посещали темные мысли, но я был их быстрее. Но, когда работаешь на передовой, тебе думать некогда, даже закурить. Поэтому табак я не нюхал достаточно долго, что аж порой меня ломило в самые отчаянные моменты. Но, мы все же многое принесли капитану. Он, конечно, как полагается статному человеку с мрачной судьбошкой, только и мог что-либо нам сделать, как кивнуть. Ну, ладно, тут я приврал, нас хоть чем-то накормили и дали табака. На том спасибо. Увы, мрачное время у нас выдалось.       В последнее время я и о мальчишке не вспоминал, признаю, согрешил, но пока мне Роман Конев, когда мы оба обсуждали надвигающуюся метель и целостность железнодорожных путей, не намекнул про концлагерь. Он мне даже бумажки, те самые, что я у мальчишки забрал, показал. Да нет, прям в лицо швырнул, уж больно он был немного не в духе (зря я ему пошутил про его "любимую душеньку", пропавшую после взрыва состава). Эти бумажки я рассмотрел без внимания, пока курил, хоть и видел, что капитану это не особо нравится. Это были какие-то списки, видимо, немцев, что контролировали концлагерь (на первом месте, я прям вчитался в сумраке темного кабинета Конева, был Адлер Имер. Все было в алфавитном порядке), также какие-то отчетности, к которым я не особо присматривался, но был план внешней и внутренней территории концлагеря и я понял, что он не такой уж и маленький, даже имел при себе что-то похожее на лаборатории.       Плюс я все же получил объяснение того, кто такой Платонов. Да, я уже вспоминал о нем, как о старом друге нашего капитана, что он разведчик. Но теперь я вкратце знал и его историю, со слов Романа Конева. Дало ли мне это что-то? Скорее я просто накопил ненужные сведения. Зато мне капитан настоятельно рекомендовал к мальчишке вернуться, любыми способами заставить его рассказать поподробнее про концлагерь и про то, что с Платоновым и где он. Я, да, до этого объяснял капитану, что разговор у нас не вышел, но, увы, ему это по лбу не дало. А я, как послушная противная шавка, повиновался. Сейчас как раз дело подходило к вечеру, а спать я не хотел, так как думал с ребятами у костра посидеть перекурить.       Я вышел от Конева с тяжелым сердцем. Снова этот мальчишка. Снова нужно лезть в его душу, ковыряться там, вытаскивать наружу то, что он так старательно прятал. А ведь я и сам не лучше. Но приказ есть приказ. Да и, если честно, какая-то черта внутри меня все же тянулась к этому ребенку. Что-то подсказывало, что нужно помочь. Не ради Конева, не ради задания, а ради него самого.       Добравшись до медпункта, я застал Евгешу, хлопочущую у стола прямо в приёмной. Она кивнула мне в знак приветствия, но в глазах читалось явное недовольство. -Вы, снова? -Что поделать, Евгеш. Надо значит надо,- я лишь развел плечами и старался делать вид, что все в порядке, я даже улыбался. На это я получил смиренный вздох. -Это бесполезно. Может... Я вам чай сделаю. Вы тут надолго.-Надолго? В каком смысле?- я косо смотрел на нее с недоверием. Уже мысленно думал: "что она мне тут чешет?". Тем более, что я ж уйду отсюда быстро, паренёк ведь не разговорчивый. -В прямом, младший лейтенант. Я смотрю на вас и вижу, что вы не горите желанием общаться с этим мальчиком. Он замкнулся в себе, а вы… вы просто солдат, выполняющий приказ. Разговор не получится... Чай хоть я вам все же сделаю.       Я молча наблюдал за Евгешей, пока она хлопотала с чайником. В ее словах была какая-то правда, но признавать это не хотелось. Я привык к прямолинейности, к четким задачам и быстрым решениям. Копаться в чужой душе – это не мое. Но, видимо, придется учиться. -К тому же, у него сейчас Любовь Ивановна. -Это та, которая нас всех тут глазами проткнуть хочет и нас ненавидит? - я, пусть и говорил со смешинкой меж зубов, искреннее сочувствовал мальчику. Эту женщину я окрестил птеродактилем: такая же длинная морда, низенькая и с горбом. Ух не любил я эту женщину... Всей душой. Это взаимно. -Именно... Мальчишка ей изрядно надоел тем, что кричит на нас, медсестёр, по ночам спать не может, так ещё и не ест. Пошла устраивать ему "профилактическую беседу". -Мозги б ей приправить,- я собирался спустить невольное словцо, но при даме было не удобно.       Я вздохнул. Вот тебе и раз. Мальчишка попал из огня да в полымя. С одной стороны - замкнутый в себе, переживший ужасы концлагеря, а с другой - Любовь Ивановна, которая, судя по всему, не сильно разбиралась в тонкостях детской психологии (как и я, но я на людей не лез с ножницами, как она на меня). Чай мне как-то расхотелось. -Когда она уйдет? - спросил я, стараясь сохранить спокойствие в голосе. -Не знаю, - пожала плечами Евгеша. - Она может и час с ним просидеть, а может и всю ночь. Зависит от ее настроения и от того, насколько он будет сопротивляться.       Я почувствовал, как во мне закипает злость. На Конева, на Любовь Ивановну, на этого мальчишку, который не хочет идти на контакт, и даже на себя самого, за то, что оказался в этой чертовой ситуации. Но больше всего - на немцев. -Ладно, - сказал я, направляясь к двери в коридор. - Я тут с приказом вообще-то. Полезу перед этим птеродактилем вперёд вагона... Если что, позовите меня. И да… чай все же сделайте. Может, хоть он поможет немного успокоиться.       Я долго к палате не шёл. А как только дошел до двери (удивительно, что я запомнил место), увидел, что дверца приоткрыта. Я, глубоко вздохнул, резко вошел, открыв нараспашку, тем самым напугав сразу двух зайцев один действием (хоть ребенка я пугать и не хотел, но, прости). Вот эта "Любовь злодейка"начала смотреть на меня как баран на новые ворота, да так вскривилась от моего появления, что я уже предвкушал, как она из-за пазухи достанет ножницы (те самые, заветные, которыми она мне обещала отрезать пальцы за мои богохульные шуточки). А вот мальчишка, на мое превеликое теплое удивление, как будто был даже рад, что его сеанс с этой аля женщиной прекратили. -У меня тут вообще-то... -А у меня между прочим приказ. Я что, до начала караула вас ждать должен? У вас другие пациенты есть, займитесь ими,- не то ли я резко озверел, но то ли я действительно собирался мириться с этим убогим динозавром. Конечно, про караул мне пришлось соврать, планов-то у меня не было на вечер и ночь.       Любовь Ивановна, надувшись, как индюк, пробурчала что-то невнятное про "совсем от рук отбились", "я на вас Коневу пожалуюсь" и, сверкнув на меня напоследок злобным взглядом, выплыла из палаты, перед тем как я захлопнул дверь. Я облегченно вздохнул и перевел взгляд на мальчишку. Он сидел на кровати, сжавшись в комок, и смотрел на меня настороженно, впрочем я и не ожидал восторженных комментариев. -Привет, - сказал я мягко, стараясь не напугать его. - Я, это… опять я.       Он молчал, продолжая буравить меня взглядом. Я, как и в прошлый раз, скользнул спиной по стене у входной двери и уселся на пол, наконец сняв чёрные, кожаные перчатки, что руки практически не грели, только картину портили.-Не повезло тебе столкнуться с Любовью Ивановной. Страшная она женщина, - сказал я, скорее, самому себе, прежде чем продолжить осмотр мальчишки.       За все то, время, пока меня не было, он будто бы стал куда белее, напоминая одеяла в этой палате. В лунном свете, таком странном ярком и от лампы, что появилась здесь явно недавно около его кровати, видимо, чтобы ему страшно спать не было (я просто предположил из своего детского опыта), я впервые заметил тусклые синяки под глазами, которых раньше не было так видно как сейчас, да и глаза... Были запавшие, веки слабо приоткрыты.       Как говорила Евгеша, спит он точно плохо, так еще и ни ест ничего. Такими ментами он точно умрет.       Я подумал, а нахрен мне сейчас этот приказ выполнять? Уж вот такой у меня французский. Я подумал, что начну просто какой-нибудь разговор. А потом мальчишка сам мне все расскажет... Надеюсь. Заваливать его вопросами я не хотел. -Знаешь, я тут подумал, а ведь ты наверняка голодный, - сказал я, будто невзначай. - Может, чего-нибудь принести? У нас там на кухне вроде хлеба немного есть.       Мальчишка продолжал молчать, но я заметил, как он слегка облизнул пересохшие губы. Слишком он... противоречивый. Его пытались здесь кормить, но он ни в какую. Тогда-то ч и решил немного поинтересоваться, стараясь не звучать слишком резко. -Ты сам по себе не ешь?       Он только кивнул и повернул голову к окну, продолжая, уже который раз при мне, обнимать свои колени и смотреть в окно рядом. -Немцы тебя травить ею пытались, так ведь? Из-за этого не ешь?       Он мне даже знака не подал. Я понял. Заткнулся. Я помолчал, давая ему время, чтобы привыкнуть к моему присутствию. Глупо сейчас будет давить на него или пытаться вытянуть хоть слово клещами. Нужно подождать. Может быть, просто побыть рядом. Тем более что я его итак в плохое положение вернул одним лишь вопросом. Кто ж знал, что у меня настолько язык без костей.​