Люди войны

      Я задеть его не хотел, только предположил, а, оказывается, это правда. Нам парни как-то рассказывали, что немцы где-то проводили такие "психологические" эксперименты - давали бедным людям много еды, что была отравлена. Эти продукты в любом случае могли вызвать то ли болезни, то ли сразу смерть. Ясное дело, что мальчик боялся есть. Он думал, что и мы его отравить хотим. Я не в силах был на него смотреть, поэтому отвернулся. Ну не мог я все это представить - он юный мальчик, всего ничего, такой тощий и бледный, что назвать его бедным будет мало. Я пуще прежнего возненавидел немцев и их отношения к простым людям. Им было все равно, с кем они имеют дело: старики, дети, женщины - всех в концлагеря или на повешенье. В горле встал склизкий ком и мне захотелось глотнуть чего-нибудь. Скажу честно, я тоже есть хотел и не то чтобы нас самих обильно и часто кормили, но с голоду не умирали. А вот тут... мальчишка, который был на моих глазах готов упасть. Я не удивлён тому почему он всегда сидел на этой кровати - у него просто сил явно делать что-то другое не было. -Слушай, - сказал я тихо, - я понимаю, что ты боишься. Но мы не немцы. Мы не будем тебя травить. Нам-то это зачем?..Я обещаю. Если хочешь, я могу первым попробовать еду, которую тебе принесут. Чтобы ты видел, что все в порядке.       Он никак не отреагировал, но я заметил, как слегка дрогнули его плечи. Может быть, он хотя бы услышал меня. Я встал с пола и направился к двери. -Я сейчас принесу хлеба, - сказал я, - и чаю. И сам попробую. А ты смотри.       Я вышел из палаты, оставив дверь приоткрытой. Вернулся через несколько минут обратно. Евгеша ранее мне все равно чай делала, да и хлеб нашелся, хорошо, что не твердый, как сухарь (помнится, и такое у меня было. Парень из роты вообще себе им зуб сломал). А парнишка все еще сидел у окна и чаз на глазах, смотря в окно таким задумчивым выражением лица, что меня вновь ударило осознание - он не ребёнок, а всего лишь кукла, которую выпустили на произвол судьбы, так еще до этого издевались над ней как только могли, вон сколько перевязок на нем, не сосчитать. Видя, как он напрягся от моего присутствия, собственно я этому не удивился, я осторожно подошел к его тумбе и поставил все как полагается, а он смотрел на меня все также: недоверчиво, боязливо, без искры в карих глазах, под которыми были мешки от бессонницы. Он напомнил мне одного человека, что я аж дёрнулся и хотел бросить благое ругательство, но опомнился. Мальчишка ждал, что я докажу ему, что это еда, а не бомба замедленного действия. Но и я старался делать все мельком: чай отпил немного, а от куска хлеба я отломил маленький кусок, тут же съев и не поморщившись (удивительно, ведь мне было даже неприятно есть, видя, как он на меня смотрит и проверяет мою реакцию). -Видишь? - сказал я, прожевав. - Я жив. Хлеб нормальный. И чай тоже. Хочешь попробовать?       Я заметил смену в его поведении и даже сам удивился.       Он расслабился: оставил в покое плечи, не хмурился, смотрел осознанным выражением лица, но боялся меня все также. Я отошел к стене, давая ему свободу. Он тут же взял кусок хлеба в руки. -Только ты, это... Не налетай сразу. Плохо станет.       Он смотрел на этот кусок хлеба, как на сокровище, словно боялся, что сейчас отнимут. Медленно, очень медленно поднес его ко рту, долго рассматривал его в дрожащих руках, обнюхивал каждый миллиметр на наличие веществ, и откусил крохотный кусочек. Жевал долго, сосредоточенно, будто смакуя каждый миллиметр, будто думал что в этом тесте мог оказаться порошок или кусок стекла, потом долго обсасывал, даже зажмурился и сидел, скрипя зубами, думая, что будет больно... Было больно. Мне, наблюдая за этим. Мальчишка этот даже отодвинулся от всех к саму углу, думая, что если он начнет есть, то у него это обязательно отнимут. Может, его не только травили едой, но и мучали ею, дразнили? В голове у меня такое не укладывалось.Я заметил, как он хмурился, пока медленно откусал по кусочку. Нет, ему не было противно. Он пытался не заплакать. Но я видел, как дрожали его плечи, но решил об этом умолчать. Решил найти себе занятие, например, взял камень и водил им, как мелом, по полу. Бессмысленно и так скучно.       Тишина в палате была гнетущей. Слышно было только, как мальчишка ест, и тихий скрип камня по полу. Я старался не смотреть на него, но краем глаза видел, как он борется с собой. С каждым кусочком хлеба в его глазах появлялось все больше жизни, но и страха тоже. Он словно боялся поверить, что ему позволяют есть, что ему это не снится. Меня разрывало от жалости и злости. Как же так можно? Ребенок, совсем еще дитя, а уже столько пережил.       Рисовал я отвратительно, это было видно на узорах на полу. Я не пытался что-то изобразить дельное, на зато все эти зигзаги и веселые завитушки вылепливали образ то ли облаков, то ли карикатурного поля. Все же, как я и сказал - художник из меня плохой. -А вы... не будете?       Я резко вскинул голову. Он.. сам со мной заговорил? Я чуть было не опешил, но этого оказалось мало. Я был более погружен в шокированное состояние, когда увидел, что он протягивал мне свой кусок, недоеденный даже наполовину. Я окончательно вкусил, что внутри меня что-то взорвалось, как бомба, сломавшая плотину моей стойкости. Выдавив из себя нервную улыбку и хмыкнув, я поднял голову в потолок, стараясь сделать вид, что я только что сам был не пытался взвыть, а лишь рассматривал полосы в бетоне. Господи, да что ж с тобой такое произошло, что ты... такой. Ты испуган, ранен, так еще и голоден, но ты мне... Мне! Мне предлагаешь хлеб, который я сам тебе принёс? Что ж с тобой они сделали... -Пх, нет... Нет... Я потом поем, - я старался звучать спокойно и ровно, но, увы. Я уже постепенно начинал становиться вновь человеком, а не жертвой войны.       Я видел, как он смутился от моего отказа, как потух его взгляд, словно я совершил что-то ужасное. Нет, так дело не пойдет. Нельзя его пугать. Я отвел взгляд, боясь выдать себя. Не хватало еще, чтобы он увидел мои слезы, а я ведь просто только что морально сломался, впервые за долгое время. Просто не мог понять, как в таком маленьком человечке может быть столько доброты. Доброты, которую он готов отдать, несмотря на все, что с ним произошло. Он как будто не ощущал себя полноценным, чем-то существующим, чем-то... к чему можно проявлять заботу. Он думал, что ее не заслуживает. Это было выше моего понимания. -Слушай, - сказал я, стараясь говорить как можно мягче, - спасибо тебе большое. Но я правда не голоден сейчас. Ты ешь. Тебе нужнее. Ты вон какой худой. Ешь, набирайся сил. А я потом, хорошо? У меня с ребятами еще будет еда.       Он посмотрел на меня с сомнением, но, кажется, поверил. Снова отвернулся к окну, но хлеб из рук уже не выпустил. Продолжал есть медленно, осторожно, словно боялся, что я сейчас передумаю и отниму его. Мне хотелось подойти и обнять его, сказать, что все будет хорошо, что мы его не обидим. Но я понимал, что сейчас это только напугает его еще больше. Нужно было время. Время и терпение.       Я продолжал рисовать свои бессмысленные узоры на полу, стараясь не смотреть на него, но чувствовал его взгляд на себе. Он изучал меня, пытался понять, кто я такой. Друг или враг. Человек, которому можно доверять, или очередной мучитель. Я не знал, что он думает, но надеялся, что хоть немного он мне поверил... Пожалуйста. Я, конечно, не хороший человек, отнюдь, но... Не настолько, чтобы меня бояться, так ведь?       Когда он доел свой кусок хлеба, наступила тишина. Он сидел, обнимая свои колени, и смотрел в окно, отчего я мог только видеть его профиль и шею. Я не знал, о чем он думает, но мне казалось, что он вспоминает что-то плохое.       Я должен был ему помочь. Обязан.​