Люди войны

Я ненавижу болеть. Поэтому скрывал это от сослуживцев.       Мне стало плохо не так давно, видимо, простыл. Не удивительно, я бегал как мокрый пес по сугробам и метели в мороз со своими ребятами, ходил в разведку по запросу нашего капятоши. Видимо, все же худые оказались мои ботинки. И что в итоге? Я простыл.       Первое время скрывал это: старался не шмыгать носом, не кашлять на виду, а свою сонливость и лицо списывал на то, что я просто не выспался и устал. Надо же мне было придумать какое-то оправдание? Я не хотел бросать своих ребят. Они слишком не самостоятельные без меня и будут ползать как тараканы ради какого-то задания. Поэтому я молчал до победного. А плохо стало окончательно, когда подходили к железнодорожному вокзалу, что наши парни патрулировали за несколько километров от нашей базы. Разговаривали со сторожевыми, хорошие ребята оказались, а мне стало плохо: перестал слышать, что мне говорят, в голове протяжно стало, так ещё и в горле саднило чересчур даже. Минут через пять я там же и сознание потерял. И теперь я лежу здесь. Один. В палате и смотрю в потолок. Ну что ж, Борис, допрыгался.       Я не помню когда очнулся и через какое время. Мне плохо было все это промешивать в голове, она итак болела. Евгеша, конечно, провела мне беседу, мол, как я мог по метели ходить больным, так еще и умолчать об этом.       Да лучше бы я там сразу сдох чем тут лежал с больной головой, температурой и ознобом. Что может быть хуже?       Заболеть во время войны - это такой кошмар. Настоящий геморрой.       Ты нужен на линии, а по итогу лежишь в палате.       Меня то и дело штормило, бросало то в жар, то в холод, так еще и снилось всякое. Помнится, дом мой под Брянском, хороший такой, дед строил. Собака моя белая по двору бегает и я мелкий за ней следом. А потом и нет дома... Нет его вообще. Поэтому, раз мне снилась такое, я вскакивал, смотрел в потолок, уставал и снова вырубался. И так несколько раз за день.       В палате пахло лекарствами и еще чем-то больничным, тошнотворным. Белые стены давили, потолок казался бесконечным. Я пытался вспомнить, что произошло, но в голове была каша. Только обрывки: вокзал, лица ребят, колющая боль в горле. И Евгеша, отчитывающая меня, как мальчишку. Лежать без дела было пыткой. Я привык к движению, к адреналину, к ответственности за своих. А тут – беспомощный, как ребенок. Мысли роились в голове, одна мрачнее другой. Что там сейчас без меня? Как они справляются? Не случилось ли чего? В какой-то момент в палату заглянула медсестра. Спросила, как я себя чувствую, и предложила лекарство. Я проглотил таблетки, даже не глядя, и снова уставился в потолок. Время тянулось мучительно медленно. Хотелось вырваться отсюда, вернуться к своим, но тело было слабым и непослушным.       Итак я сбился в счету со временем. Часы сменялись, я то просыпал день, то ночь и так по кругу.       В одну из ночей мне странно не спалось. Сидел в углу кровати, смотрел в маленькое окошке ближе к потолку и подальше от моей кровати. За окном метель, темно из-за туч. Я пусть и чувствовал, что веки слипаются, спать не хотел и не мог. Потому что мысли были заняты совершенно другим. Я в какой-то момент осознал, что оказался на месте парнишки: уже сколько времени провожу в медпункте, сижу в углу, смотрю в окно, без сил что-либо делать. Из-за делов и работы я порой о мальчике забывал. Правда. И поэтому виню себя. Ему теперь как и мне сейчас скучно было так сидеть. Хоть он и нас, взрослых, боится, но все же. Жаль, конечно, что до своей болезни, я редко появлялся у него. А ведь ему теперь скучно и грустно одному так сидеть. Я приходил к нему, внушал надежду, что, мол, все в порядке и дальше так будет, а потом уходил восвояси на несколько дней, а то и на неделю. Не по-человечески это с моей стороны.       Вдруг слышу, скрипит дверца моей палаты. Тихо-тихо. А из маленькой щели выглядывает кто-то. Сначала я только темно-зеленую беретку увидел, а потом уже и тёмную макушку, затем и лицо полностью вовсе. Вот он, стоит. Вспомнишь солнце - вот и лучик.Стоит парнишка, выглядывает из щели, смотрит на меня своими карими маленькими глазёнками. Не боится как будто даже. Я сначала удивился. Многим вещам: тому, что он вообще меня нашел и ко мне пришёл, тому, что он на ногах стоял, хотя я помню, что ему немцы ногу прострелили. Но он теперь стоял, немного, конечно, все же побаивался и с ноги на ногу переминался. Видимо, все же, стоять ему больно было.       Я слабо улыбнулся. Этот маленький сорванец, оказывается, умеет удивлять. -Ты чего тут?- прохрипел я, стараясь говорить негромко, чтобы не напугать его.       Он не ответил, лишь немного приоткрыл дверь и шагнул внутрь. Ее мальчишка долго пытался закрыть - боялся хлопнуть дверью и сделать много шума.       В руках он сжимал длинные рукава солдатской кофточки, что была великовата. Я видел, что все бинты все еще были на нем: что на шее, жгут поверх одежды на животе, рука у локтя как после взятия крови. Он подошел, но держался на расстоянии от меня и моей койки, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. -Я… - начал он тихо, но потом замолчал, словно передумывая. Я ждал, не торопил его. Понимал, как ему тяжело говорить о своих страхах. -Я пришел…- наконец выпалил он, - Я пришел, потому что вам тут одному скучно, наверное.       Я почувствовал, как ком подступил к горлу. Этот мальчик, сам напуганный и раненый, беспокоится обо мне. Я не понимаю, почему. Я его имени даже до сих пор не знал, как и он наверняка. Мы не знали друг друга, не разговаривали... А он ко мне пришел. Я опешил даже. -Знаешь, приятно на самом деле, - я очень сильно старался не выдавать грусти в голосе. Меня этот момент растрогал. А может это просто из-за болезни. - А откуда ты знаешь что я... ну, здесь?       Мальчишка сначала ничего не ответил, лишь забрался на койку недалеко от меня. Ему было неудобно забираться - койки у нас высокие, так у него ещё и нога больная, поэтому сначала ему пришлось с болью на лице забраться на тумбочку и только потом на саму койку. Наблюдать за всем этим мне было даже грустно, увы, хочу быть честным. -Женя сказала...       Он все еще отказывался говорить слишком много, как будто за любое неправильное слово или движение я был готов его пристрелить и это не так конечно же. А мальчишка продолжить сидеть молча, болтая ножками.       Я слабо улыбнулся, глядя на его маленькие болтающиеся ножки. Видимо, Евгеша не только ругать умеет, но и добрые дела делать. Хотя, может, она просто не знала, что он ко мне придет. Зная ее, она бы ни за что не пустила больного ребенка к больному взрослому. -А... Кстати, как тебя зовут? Я все никак у тебя не спросил.       Я подметил, что с момента моего последнего визита к мальчику, он стал куда больше разговорчивым. Хотя бы говорил больше двух слов и голос у него не так сильно дрожал. Он... Даже выглядел чуть живее. Похоже, что есть начал. Неужели я его вразумил? Надо будет у Евгеши поинтересоваться.       Мальчишка долго мне не отвечал. Но я видел по глазам, что он как будто не хотел говорить. -Меня... пятым звали...       Я поморщился и отвернулся. Как же это было ожидаемо от ребёнка, что познал ужасы концлагеря. Пятым? Я прикрыл глаза, стараясь унять нахлынувшую злость. Эти фашистские твари лишили его не только дома и семьи, но даже имени. Пятый… словно скот, пронумерованный и обреченный. Но нет. Даже над скотиной так не издевались, как над ним. -А на самом деле? -А можно?       "Можно"? Кто ж запретит звать себя настоящим именем? Это ужас какой-то. Я открыл глаза и посмотрел на него. В его глазах читалось столько надежды и страха, что мне стало не по себе. Этот ребенок пережил такое, что я даже представить себе не мог. И теперь он спрашивает разрешения, чтобы назвать себя своим именем. Разрешения! Будто у него есть выбор. -Конечно, можно, - прохрипел я. - Как тебя зовут?       Он молчал, словно собирался с духом. Наконец, тихо произнес: -Виталик... Меня звали Виталик... -И сейчас будут. Ты просто Виталя и им останешься,- я выдержал паузу откашлявшись. Все же этот разговор на меня изрядно давил. - Меня Борисом зовут.