Люди войны

      Я все также продолжил сидеть в углу. Теперь я полностью повторял... Виталю, да. Я должен его имя запомнить, иначе выйдет неудобно. Но с моей-то памятью и болезнью... Я начал сомневаться. В очередной раз что-то застряло поперёк горла так, что будто кошки ногтями скребли изнутри и я откашлялся. Противное это чувство, когда что-то изнутри режет. А мальчишка все молча сидел, не то чтобы сильно обращал на меня внимание, только тоже тихо сидел на койке и осматривался по сторонам.       Хоть я и сейчас был в плохом духе и состоянии, я заметил, что ему стало как будто лучше: у него взгляд стал яснее и куда понятнее, даже заговорил со мной, хоть как-то двигался, а не сидел на одном месте сутками и ночами. Признаюсь честно, я был вне себя рад за него, вот только моя больная голова не давала мне возможности все остро ощутить. Но я даже как будто загордился им... Он постепенно превратился в живого человека, а не робота или ходящий труп.       Виталя. Теперь я знаю его имя. Маленький Виталя, переживший столько ужасов, но сохранивший в себе искру человечности. Борис. Теперь он знает и мое имя. Может, это и есть начало нашей… дружбы? Я усмехнулся про себя. Какая может быть дружба между больным солдатом и ребенком из концлагеря? Но, глядя на него, я понимал, что надежда умирает последней.       Виталя продолжал осматриваться, его взгляд блуждал по стенам палаты, задерживаясь на каждой детали. Он словно пытался впитать в себя новую обстановку, почувствовать себя в безопасности. Я наблюдал за ним, стараясь не спугнуть эту хрупкую тишину. Вдруг он резко повернулся ко мне. Рассматривал так он меня долго, будто бы хотел что-то мне сказать, но не решился. Вместо этого он задержался взглядом на моей тумбочке, на котором стояла пустая фляга и тарелка в которой до этого мне хлеб приносили и пару не очень хорошей еды, но с голоду я умереть не хотел, есть пришлось. Я метался между этой посудой и мальчишкой. -Есть хочешь?       Он отрицательно покачал головой, а после чего, как по привычке, прижал колени к груди и даже обнял их, смотря куда-то в одну точку на полу.       Да я знал, видел по глазам, что он обманывает. Возможно ему действительно было не очень резко после голода есть, а может он просто действительно не хотел. Этими вопросами я не задавался. Я вздохнул. Виталя, маленький комочек горя и надежды, снова ушел в себя. Сейчас я старался особо его не трогать, настроился на то, чтобы хотя бы заснуть или вырубиться в противном случае. Но случай оказался куда серьёзнее... Я начал вновь вспоминать дом...       Когда я уходил оттуда, я не знал, вернусь ли. Меня проводили даже: младший брат, тетка с моей матерью. Я даже не знал, что дальше будет. Не мог знать. Не мог предположить, что война затянется надолго, что немцы окажутся паразитами, что жрали нас и наши территории, пользовались как хотели, истребляли наших людей на нашей земле. Я постепенно из-за всех боев стал забывать Брянщину - мой дом, мой город, мои родные улицы и жизнь, что текла в них изо дня в день... Но я и подумать не мог, что жизнь так обернётся. Нет у меня ничего.       Я открыл глаза в небольшом смятении и тихом горе, старался не подавать виду, особенно когда осознал, что мальчишка все время наблюдал за мной. Нет, не настырно, а время от времени: он кемарил при мне пару раз, но засыпать не решался. Как будто боялся даже уснуть. Я, само собой, частично понимал его страх - он боялся вновь увидеть очередной кошмар концлагеря или нечто более ужасное. Поэтому все продолжал сидеть на месте с полузакрытыми веками, иногда он все же опускал их, но ненадолго. Сонность была прямо расписано на его лице, но ничего не говорил. -Ты же из-за... бессонницы своей пришёл или просто так? - решил я все же поинтересоваться у него, отбросив негативные мысли в сторону. Не до прошлого мне сейчас. -Просто так... - вяло ответил мне он, чуть сжавшись поудобнее.       Я вздохнул. Что с него взять, с ребенка? Видно же, что боится. Боится меня, боится палаты, боится уснуть. Боится всего, что его окружает. И как тут помочь? Словами? Слова уже давно потеряли свою силу в этом кошмаре. Действия?Какие действия я могу предпринять в моем-то состоянии? -Врешь, - тихо произнес я, стараясь не вспугнуть его. - Никто просто так в палату к больному не приходит. Особенно ребенок. Что-то случилось, Виталь?       Он снова замолчал, уставившись в пол. Я терпеливо ждал. Знал, что давить нельзя. Нужно дать ему время, чтобы он сам захотел поделиться. Иначе ничего не выйдет. Время тянулось медленно, словно патока. От уткнулся носом в руки, что лежали на коленях и больше не шелохнулся. Взгляд у него был какой-то затравленный, вялее обычного. В прочем, не нужно быть гением чтобы это понять и увидеть.       Но и открываться мне он не хотел это понятно. Мы очень плохо друг друга знаем, но то, что имели сейчас - куда больше того, что было раньше. По крайней мере теперь он не нападал на меня с вилкой в руках.       Некоторое время мы оба молчали. Я пытался заснуть, но воспоминания и боль не давали покоя. Виталя продолжал сидеть на койке, изредка поглядывая на меня. В тишине отчетливо слышалось его тихое дыхание. Я то хотел заснуть, то нет. Сам не понимал. Я не мог уснуть прямо сейчас, когда он тут. А значит нужно собраться с силой. -Понимаешь, я болен. Я ничего тебе не сделаю и не смогу даже. Я с койки не слезаю, просто могу сесть, как сейчас и все,- я отвернулся, зевнув. - Я поэтому ничего тебе не сделаю и не собирался. Тем более, что бы ты мне там не сказал - я забуду. У меня все равно температура. Так что... Все будет в порядке, если ты только скажешь, что случилось и почему ты не у себя.       Я замолчал, не зная, что сказать дальше. Я уже ни на что не надеялся. Какие слова утешения можно найти для ребенка, потерявшего все? Просто обнять его? Но я боялся спугнуть его, он все еще меня шарахается. -Мне… приснился сон, - прошептал он резко, отчего я даже удивился. - Про лагерь… Про тех… кто там был… Мне было страшно… Я проснулся и… не мог больше спать. Вот и пришел…       Я вздохнул. Так и знал. Кошмары. Они будут преследовать его еще долго. Если вообще когда-нибудь отпустят. Нужно что-то делать. Но что? У меня ведь даже снотворного нет. Хотя, в эту же секунду я был удивлён и другим. Он говорил. С каждым разом, пока он находился со мной, он как будто все больше и больше говорил о себе или о вещах, что с ним происходят. А это важно. И я был рад, что Виталя начал больше говорить и хоть как-то возвращать себя к жизни. -Ты поэтому плохо и редко спишь?       Он кивнул. Я замолчал, вспоминая свои кошмары. Не хотелось рассказывать ему об этом, не хотелось пугать еще больше. Пусть лучше думает, что мои сны безобиднее. Что я мог ему сказать? "Не бойся, все пройдет"? Ложь. "Все будет хорошо"? Сомнительно. ​