Люди войны

      Я тяжело вздохнул. Эх, ребёнок ты ребёнок. Вот что я могу тебе сделать? Жаль мне тебя, но ты такой... скромный и чересчур тихий. Понятное дело, что после концлагеря ты мало что будешь теперь воспринимать нормально. Это видно, само собой: ты то взрослых боишься, то спишь плохо, то не ешь вообще. Не удивлюсь, если ты замашек боишься. Хотя... Нет, это не то, что я вообще удосужусь проверить. Я не кретин. Да и кто осмелится это проверять? Разве найдется человек, кто будет проверять боится ли ребёнок или нет, если замахнуться?       Я задумался даже не этим. Завернулся опять в одеяло и смотрел в одну точку на полу, также, как и Виталя, что до сих пор больше слова не сказал. Понятное дело, его полномочия в разговоре со мной уже закончились, стало быть теперь он долго еще будет молчать. Мне не привыкать да и не то чтобы я был против: меня успокаивала тишина. После всех этих разведок, километров пути тишина - единственное, что могло меня успокоить и привести в чувства. Я насыщался даже ею сполна.       Но все же его молчание не сулило ничего хорошего - молчание его беде не поможет. Я снова вздохнул, откинувшись на подушку. Что ж, раз уж кошмары его так мучают, надо что-то придумать. Но что? Может, просто поговорить? О чем? О войне? О концлагере? Нет, ни в коем случае. А то и дальше с ума сойти можно... Я бы на его месте сошёл уж точно... Нужно что-то другое. Хоть о нем самом поговорить. -Мелкий...а кем ты хотел стать, когда вырастешь? - спросил я, стараясь говорить спокойно. - Не беспокойся, просто поговорить захотелось.       Он вздрогнул от неожиданности и поднял на меня взгляд. Видно было, что вопрос застал его врасплох. Он явно не ожидал, что я заговорю с ним о чем-то таком. Но, к моему удивлению, он не отвернулся и не замолчал. Виталя задумался, обнимая колени от того, что стало прохладно. В таких-то стенах это не удивительно. -Я... Врачом хотел...       Я даже удивился. После всего того, что ему пришлось пережить я даже сомневался, что он по правде захочет стать им. Столько всего на себе познать, это, конечно, сильно. Я не стал расспрашивать, откуда и почему эта мечта у этого шестилетнего мальчишки, не хотел казаться каким-то прилипчивым. Я лишь задумался над всем этим. Сейчас все те мечты, что были раньше, ушли далеко и надолго, возможно, безвозвратно. Даже, допустим, я. Сложно представить меня, Бориса, механиком. Но именно им я и собирался стать до войны. Даже почти доучился. Война только все испортила. -А сейчас хочешь? Вообще чего-нибудь? -Не знаю... Назад хочу... Не хочу выстрелы слышать и никого видеть.       Я кивнул, понимая его. "Назад" - это туда, где нет войны, нет концлагеря, нет страха. Туда, где он был просто ребенком с мечтами о медицине. Мечты, которые война растоптала так же безжалостно, как и жизни вокруг. Я попытался представить себя на его месте, но не смог. Мой опыт войны был иным, мои кошмары - мои, и они не шли ни в какое сравнение с тем, что пережил этот ребенок. -Понимаю...       На самом деле я мало что мог в этом ребёнке понять. Мы слишком разные. Пусть и оба травмированные.       Я уже был готов заснуть в очередной раз, когда меня начало лихорадить, но почему-то перевел взгляд на мальчишку. Он тоже, вроде как, засыпать даже начал, но всеми силами отпугивал от себя сон. Плюс еще сжимался от того, что по ночам в медпункте было холодно. На сердце даже стало неприятно. Я нахмурился. Не то чтобы я был сильно рад делиться одеялом, но и смотреть, как он тут коченеет от холода, тоже не хотелось. "Чертов ребенок. Вечно подкидывает мне какие-то проблемы,"- сказал бы я, если бы был уродом. Но я таковым быть не хочу. Я потянулся к тумбочке. И пусть меня сейчас лихорадило, голова залилась свинцом и в груди все распирало от боли я через силу смог добраться до ящика и найти в нем плед, пусть и не хорошего качества, старый и чутка пыльный, но хороший. Колючий правда, сученыш, но мог бы согреть. У меня одеяло не такое уж тёплое, но мне его хватало с моей-то температурой. Я поднял взгляд на малого, протягивая плед.Он, как я и ожидал, долго сопротивлялся, смотрел с недопонимаем и недоверием, прежде чем, сомневаясь, слез с койки и подошел ко мне. Я впервые так пристально наблюдал за чьими-либо шагами. Он немного хромал на ногу, шел очень тихо, едва слышно шороха от его шагов, плюс передвигался медленно, как по минному полю. И все же он, подойдя, почему-то, резко выхватил плед из руки и отошел от меня тут же, моментально, на несколько шагов назад. Не доверял мне, но хоть плед взял. Я не хочу его винить в том, что он так сильно скептичен. У него теперь очень слабая психика. Навряд ли он просто так возьмёт и начнёт со мной ладить. Но он все же подходил ко мне, сидел со мной спокойно в одной комнате даже плед забрал, а это уже что-то.       Забрав источник тепла, он долго рассматривал его в руках. Он мял плед в руках, словно пытаясь понять, есть ли в нем подвох. Лицо его оставалось нечитаемым, но я видел, как дрожат его синие тонкие пальцы. Наверное, он ожидал, что я передумаю и отберу плед обратно. Но я лишь отвернулся, давая ему понять, что это искренне. Пусть греется.       Я закрыл глаза, пытаясь унять накатывающую тошноту. Жар усиливался, и в висках стучало. Но даже сквозь пелену болезни я чувствовал его взгляд на себе. Не знаю, что он там высматривал, но это длилось довольно долго. Потом я услышал тихий шорох - он все-таки укрылся пледом. Свернулся калачиком на своей койке, прижимая его к себе.       Мне стало немного легче. Не физически, конечно. Но как-то спокойнее. Может быть, это просто усталость давала о себе знать, может быть, что-то еще. Но я рад, что смог хоть немного облегчить его страдания. Хотя бы этой ночью.

***

      Я никогда не боялся воды. Но меня пытались в ней утопить - засунули мою голову в ведерко с водой. Моим волосам больно, я даже хотел закричать, но вода лезло мне в горло и мне было еще больнее. Я ничего не слышал, это пугало. Я только знал, что вокруг меня есть несколько злых людей, что хотят, чтобы я умер из-за воды. Я ведь просто сказал, что хочу пить... А теперь мне холодно. Мы стоим на улице, я головой в воде. А все ждут, что я закричу, наглотаюсь воды и умру... Но я не хочу... Но если этого не произойдёт, меня отдадут дяде Адлеру. Он плохой человек. Но он всегда улыбается.       Вдруг меня перестали больно держать за волосы. Я подумал, что мне их отрезали. Поднял голову вверх, хотел дышать, но снова это было больно. От кашля горело горло, я знал, что плачу, но не знаю, почему. Помню только, что мне нельзя этого делать. Передо мной стояли они – какие-то люди в серой одежде, я не мог их увидеть. Они всегда были вокруг меня здесь, в лагере. Они следили за нами, они и не хотели, чтобы я шумел. Но я всегда молчал, потому что мне страшно... Я просто хочу, чтобы вы не трогали меня.. Пожалуйста... -Ну что, передумал пить? – сказал один из дядь, что держал мои волосы. Я молчал. В горле больно, я дрожал, потому что холодно. Не трогайте меня... Пожалуйста... ​