Люди войны

      Стоял на опушке, вцепившись в ствол старой сосны, и пытался дышать тише. Рука, сжимавшая бинокль, немела от холода, но это было ничто по сравнению с тем, что леденило душу. Концлагерь.       Он лежал внизу, в котловине, обнесенный двойным забором из колючей проволоки. Вышки по углам. Барак за бараком, серые, уродливые коробки, из трубы одного валил едкий, жирный дым, который даже сюда, на ветру, нес запах паленой плоти. Меня от него тошнило. "Виталя бежал отсюда", – пронеслось в голове. Малец, худющий как щепка, перелез через этот забор? Под огнем? В темноте? Сердце сжалось комом – не от страха, а от яростного, бессильного восхищения. -Денисов, - шепот Сухарева, моего снайпера, вывел из оцепенения. Он лежал чуть правее, укрытый плащ-палаткой, лицо скрывал белый балахон. - Смотрите. У главных ворот.       Я навел бинокль. У ворот, действительно, движение. Не обычная смена поста. Подъехал грузовик с закрытым брезентом кузовом. Из казармы высыпало человек десять охраны - не дисциплинированные вермахтовцы, а эсэсовцы, по развязной походке и черной форме. Они окружили кузов. Водитель и его напарник спрыгнули, закурили, смеясь о чем-то своем.       Потом они стали выгружать "груз". Людей. Живых, но едва держащихся на ногах. Мужчины, женщины... даже, черт побери, дети. Их выталкивали из кузова прикладами, они падали в снег, их поднимали ударами. Строили в колонну. Колонна, пошатываясь, поплелась внутрь лагеря, к одному из самых больших бараков. -Новая партия, - хрипло выдохнул Рыжков, примостившийся слева со стереотрубой. - Везут и везут. Судя по состоянию, издалека гнали. Или везли в тех условиях...       Я молчал. Глотая горечь. Эта картина была хуже любого боя. На войне есть хотя бы призрачный шанс, ты можешь стрелять, прятаться, отвечать. Здесь – только методичное, конвейерное уничтожение. Без шансов. -Фиксируйте, - приказал я тихо. - Все. Расположение вышек, казарм, этого... крематория. Подходы. Частоту патрулей по периметру. Особенно вот там, – я показал на участок забора на северо-востоке. - Где лес ближе всего подступает. Виталя, должно быть, оттуда.       Мы пролежали несколько часов. Мороз пробирал до костей, но отвести взгляд было невозможно. Мы видели, как охранник на вышке застрелил человека, просто вышедшего из барака без разрешения. Видели, как группа узников, согнувшись под тяжестью бревен, тащила их куда-то к реке. Видели, как из того самого барака с трубой вынесли на носилках что-то длинное, завернутое в серую ткань, и швырнули в грузовик.       Каждый новый штрих выжигал в памяти. Это уже были не абстрактные "бумаги Платонова". Это была реальность, которую нужно было уничтожить. Любой ценой. –Патруль, – внезапно прошипел Сухарев.       Двое эсэсовцев с овчаркой вышли из-за угла ограждения и пошли вдоль забора, прямо по направлению к нашему укрытию. Собака вела себя беспокойно, тянула вперед. –Нас учуяла, – Рыжков бесшумно снял с предохранителя свой ППШ. – Отходим? "Нет", – кричал внутренний голос. "Еще не все засекли. Еще нужно..." Но командирский расчет был холоднее. Конев ждал разведданных, а не геройской гибели в перестрелке у самого забора. –Отходим, – сквозь зубы выдавил я. – Тихо и быстро. По обратному следу. Сухарев, прикрой.       Мы поползли назад, в чащу, оставляя на снегу четкие борозды. Шум приближался: лай собаки, грубые окрики по-немецки. Сердце колотилось, будя адреналином всю кровь. Я последним отползал от опушки, когда раздался выстрел.       Не наш. Резкий, пистолетный. Потом – вой собаки, оборвавшийся на полуслове, и крик человека. Я обернулся.       Сухарев лежал там же, у сосны. Из его белого балахона вокруг расползалось алое пятно. Он не стрелял. Стреляли в него. С вышки.       Рыжков, уже почти скрывшийся в кустах, замер, его лицо исказилось. –Борис... -Беги! – рявкнул я, поднимаясь во весь рост. Больше не было смысла в тишине. – Координаты знаешь! Докладывай Коневу!И сам бросился не в чащу, а вдоль опушки, отвлекая внимание. "Ко мне, сволочи!" – мысленно орал я, паля в воздух из автомата короткой очередью. С вышек ответили пулеметной очередью, снег вздыбился фонтанчиками у моих ног. Сзади, со стороны патруля, тоже затрещали выстрелы.       Я бежал, спотыкаясь о корни, хватая ртом колкий морозный воздух. Пули свистели вокруг, щелкая по веткам. Что-то горячее царапнуло плечо, толкнув вперед. Я не упал. В голове стучала одна мысль: "Рыжков должен уйти. Данные должны дойти".       Ноги сами понесли меня вниз, к ледяной речушке, что петляла у подножия холма. Там был шанс. Я прыгнул с обрыва в сугроб у самой воды, кубарем скатился на лед, побежал, скользя, по руслу. Выстрелы стихли. Они не стали преследовать вглубь леса. Им хватило одного.       Только отбежав на полкилометра, спрятавшись под нависшим берегом в промоине, я позволил себе остановиться. Дыхание рвало грудь. Рука на плече была мокрой и липкой. Пуля лишь задела, но крови было достаточно.       Сухарев. Тихий, зоркий Сухарев, который мог часами лежать на снегу и замечать то, чего не видел никто. Он остался там, на опушке, глядя в небо остекленевшими глазами. Ради бумаг, ради мальчишки, которого он даже не знал. Ради котлована с колючкой и пеплом.       Я прислонился головой к мерзлой земле, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Ни крика, ни слез. Только пустота, заполняемая холодной, кристальной яростью.       Теперь это было личное. Не только приказ. Не только долг. Они убили моего человека за то, что он посмотрел на их ад. И за этого они заплатят. Весь этот лагерь, каждая вышка, каждый барак.       Вытащив из-за пазухи потрепанную карту, дрожащими от холода и ярости руками, я начал наносить на нее последние, самые важные пометки. Те, что оплачены кровью. Координаты. Подходы. Расписание патрулей. Все, что успел увидеть.       А потом, закусив губу от боли, перевязал плечо обрывком портянки и двинулся на северо-запад. Они убили Сухарева... Я этого парня знал больше, чем всю роту вместе взятых. Он был хорошим человеком... Насколько я не ошибаюсь, у него была семья. Всё-таки жаль мне ее, придется им получить похоронку. Это мне жалеть нечего - дома у меня нет. И возвращаться мне некуда. Все те, кого я знал, уже не живы. Дом разбит до основания. Мне в любом случае остаётся только выполнять приказ и надеяться на то, что, так или иначе, мне не придётся долго мучаться. Мне не страшна перспектива получить пулю в лоб, не страшно понять, что мне будет лучше умереть где-нибудь под забором. Не потому что я решил свести счеты с жизнью, а потому что после войны, если она закончится, а я хочу на это надеяться, моя жизнь станет никакой, ведь держаться мне не за что. У меня нет пути. Если бы я был более чудным на голову, то я бы мог попробовать после всего этого прицепиться к кому-нибудь. Но, увы, такого варианта нет. Так и живу.       Так я услышал щелчок под своими ногами, когда почти до колена она погрузилась в снег. Я застал бомбу замедленного действия.​