Умершие дни

Свидание. Ноябрь 1982 Ноябрь 1982 года. Казань засыпало первым колючим снегом, который мгновенно превращался в серую кашу под колесами редких «Жигулей». Кащей стоял у входа в кинотеатр «Мир», нервно поправляя воротник новой кожанки. Для этого вечера он даже раздобыл чистую белую рубашку, которая странно смотрелась с его привычным оскалом и манерами хозяина жизни. Он обещал Елене «культурную программу», хотя сам последний раз был в кино на «Пиратах XX века», и то — чтобы сорвать сеанс. Елена появилась ровно в шесть. На ней было то же светлое пальто, а на шее — изящно повязанный шарф. Она выглядела как инопланетянка в этом царстве серых кепок и спортивных костюмов. — Не опоздала? — она улыбнулась, и Кащей почувствовал, как в груди что-то предательски ёкнуло. — Королевы не опаздывают, они задерживаются, — Костя попытался выдать заготовленную фразу, но голос прозвучал хрипло. — Пошли, билеты в кармане. Места — последний ряд, козырные. Они смотрели какую-то французскую мелодраму. Кащей не понимал ни слова в душевных терзаниях героев, его больше занимал профиль Елены в полумраке зала. Он хотел было по-пацански приобнять её за плечо, но рука замерла на полпути. С ней привычные методы не работали. Она не была «девчонкой с района», которую можно было просто «приболтать». После сеанса они вышли в холодный вечер. Кащей, решив закрепить успех, повел её в кафе «Бархат» — место, где обычным смертным без брони делать было нечего. — Слышь, шеф, — Кащей отодвинул в сторону швейцара, который преградил им путь. — Мы по записи. От Кости-Кащея. — Молодой человек, мест нет... — начал было тот, но, наткнувшись на тяжелый, немигающий взгляд Кости, осекся. — Проходите. Четвертый столик у окна. Они сели. Елена смотрела на него с плохо скрываемой иронией. — И часто вы так «открываете двери», Костя? — По-другому в этом городе нельзя, Лена. Либо ты двигаешь, либо тебя задвигают. Третьего не дано, — он выложил на стол пачку «Мальборо», подчеркивая свой статус. — Ты кушай, не стесняйся. Тут котлеты по-киевски — лучшие в Татарстане.  — Знаешь, — Елена вдруг подалась вперед, — ты ведь совсем другой, когда не пытаешься казаться опасным. У библиотеке, когда ты сумку держал... у тебя глаза были испуганные. Ты Баха испугался больше, чем швейцара. Кащей усмехнулся, пряча взгляд. — Бах — он сложный. Там правил много. А на улице всё просто: слово дал — держи. Слово пацана — оно крепче любого бетона. Он залез в карман и достал небольшую коробочку, обернутую в газету. — Вот. Увидел — о тебе подумал. Внутри лежала тонкая серебряная цепочка с крошечным кулоном-звездой. Для 1982 года — вещь дорогая и редкая, явно добытая через третьи руки. — Костя... это слишком, — тихо сказала Елена. — Бери. У меня этих звезд на небе много, а на земле — одна, — он сам удивился своей внезапной поэтичности. — Я хочу, чтобы ты знала: пока ты со мной, тебя в этом городе никто не обидит. Даже взглядом. Елена коснулась его руки — мозолистой, с разбитыми костяшками, которые он так тщательно пытался скрыть. — Я не боюсь города, Костя. Я за тебя боюсь. Кащей ничего не ответил. Он просто смотрел, как за окном падает снег, и впервые в жизни ему не хотелось идти на «сборы», делить асфальт или кому-то что-то доказывать. Ему хотелось, чтобы этот вечер 82-го года никогда не заканчивался.