Жена для Северного Варвара.

      Щемящая боль в груди Ричарда была новым и неприятным ощущением. Он привык видеть в Рокэ силу, вызов, величие — даже сломленное. Видеть его униженным до такого животного, панического страха перед взглядом прислуги… это било по чему-то глубокому, что не вписывалось в его чёткие схемы. Но доверять? После стилета в животе, после побега? Нет. Доверять было нельзя.       — Они не уйдут далеко, — тихо сказал Ричард, всё ещё глядя на дверь, куда скрылась Марианна. Его голос приобрёл странную, вымученную ровность. — Марианна будет за дверью. Она войдёт, если… если будет нужно.       Рокэ замер, понимая, что это ещё не победа. Это отсрочка.       — Она будет слышать, — прошептал он, но уже без прежней истерики. Теперь в нём была лишь усталая, тоскливая покорность.       — Она ничего не услышит, что не слышала бы, стоя в углу, — резко парировал Ричард. Он обернулся, и его лицо снова стало твёрдым, решительным. — Но я не могу рисковать, Рокэ. Ты не даёшь мне такой роскоши. Ты говоришь о сотрудничестве. Обещай мне это. Не просто лежать как бревно. Попробовать… принять это. Принять меня. Хотя бы настолько, чтобы ритуал состоялся.       Слова «принять меня» прозвучали почти как мольба, спрятанная под слоем команды. Рокэ смотрел в пол. Он чувствовал, как последние силы покидают его. Что он может обещать? Что он будет стараться не биться в истерике? Что он попытается расслабить мышцы, которые уже сейчас зажаты в тисках ужаса? Что, возможно, если повезёт, его предательское тело снова откликнется, как тогда, дав ему хоть какое-то оправдание?       — Я попробую, — выдавил он, и голос его был пустым. — Расслабиться. Получить… удовольствие, если это вообще возможно. Но если при них… если они будут смотреть… — он поднял на Ричарда взгляд, в котором уже не было огня, только глубокая, бездонная усталость, — я не выдержу, Ричард. Я вздёрнусь от стыда и позора на ближайшем суку утром. Не от ненависти к тебе. От ненависти к себе. И к ним. И тогда всё — твой ритуал, твоя Ракана, твоё спасение — всё пойдёт прахом.       Это был не шантаж. Это была простая, страшная правда. Ричард видел это. Он взвешивал риск срыва ритуала из-за паники Рокэ против риска быть зарезанным в одиночестве. И, кажется, первое казалось ему теперь более вероятным и более разрушительным.       Он молча подошёл к ложу, снял с себя пояс — широкий, прочный кожаный ремень. Потом осмотрелся и нашёл в углу кельи свёрток с их вещами. Там лежали запасные верёвки для походных нужд. Он взял одну, потрогал на прочность, кивнул.       — Хорошо, — сказал он, возвращаясь к Рокэ. — Я отпущу Марианну за дверь. Но ты… — он сделал паузу, — ты позволишь мне связать тебя. Только руки. К углам ложа. Ноги останутся свободными. Так… на всякий случай. Согласен?       Это был компромисс. Унизительный, но не тот абсолютный кошмар, о котором умолял Рокэ. Связанные руки лишали его возможности атаковать, но оставляли иллюзию хоть какого-то контроля ногами (иллюзию, потому что против решимости Ричарда они бы ничего не значили). И главное — не было свидетелей.       Рокэ закрыл глаза. Он представлял это: связанный, лицом в грубую ткань, беспомощный. Но… один. Только он и Ричард. И та пустота, которую им предстояло вместе заполнить.       — Согласен, — прошептал он.       Ричард кивнул, вышел за дверь. Рокэ слышал приглушённый разговор: низкий голос Ричарда, короткий ответ Марианны. Потом звук удаляющихся шагов. Ричард вернулся, запер дверь на засов изнутри. Звук был громким и окончательным.       — Ложись, — мягко сказал Ричард, указывая на каменное ложе. — На живот.       Рокэ подошёл, его движения были скованными, как у человека, идущего к эшафоту. Он лёг, уткнувшись лицом в складки ткани. Запах был чужим, пыльным. Он слышал, как Ричард движется вокруг, как ремень и верёвка мягко шлёпаются о камень. Потом тёплые уверенные руки взяли его запястья, по одному, и оттянули к верхним углам ложа. Кожа ремня обхватила правое запястье, затянулось — не больно, но плотно, намертво. Потом левое. Ричард работал молча, эффективно, закрепляя узлы. Рокэ попробовал дёрнуть — руки были зафиксированы намертво. Он лежал распластанный, его спина, шея, затылок были открыты и беззащитны.       Ричард отошёл, осмотрел свою работу. Потом подошёл к изголовью, сел на край ложа рядом с головой Рокэ. Его пальцы, нежные вопреки всему, разгладили спутанные чёрные волосы, отодвинули их с шеи.       — Всё хорошо, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни злорадства, ни страсти. Была сосредоточенность хирурга. — Я здесь. Мы справимся.       Он встал, и Рокэ услышал звук расстёгиваемых застёжек, снимаемой одежды. Потом вес другого тела лег на ложе рядом с ним, и тёплая обнажённая кожа коснулась его бока. Рокэ зажмурился, чувствуя, как всё внутри него сжимается в ледяной ком.       Но следующим движением Ричарда была не грубость. Его ладонь легла между лопаток Рокэ, тёплая и тяжёлая, и начала медленно, ритмично гладить спину, разминая зажатые мышцы. Это был тот самый жест, который Рокэ подсознательно жаждал в ночи после ямы. Жест успокоения. Жест… обладания. Но в данный момент он работал. Под этим размеренным, тёплым давлением дыхание Рокэ, бывшее сдавленным и прерывистым, начало понемногу выравниваться. Тело, готовое к удару, чуть ослабило свою стальную хватку.       — Я буду осторожен, — прошептал Ричард, его губы коснулись кожи у самого уха Рокэ, вызывая невольную дрожь. — Насколько смогу. Но тебе нужно помочь мне. Расслабься. Доверься.       Это слово снова. «Доверься». Теперь, будучи привязанным, Рокэ мог хоть как-то ему поверить. Потому что худшее, чего он боялся — публичного позора — уже не грозило. Оставался только страх перед самим актом, болью, потерей себя. И этот страх был огромен, но… управляем. Почти.       Он кивнул, лицом в ткань. Это был едва заметный жест. Но Ричард почувствовал его. Его рука спустилась ниже, к пояснице, продолжая мягкие, плавные движения. Другая рука потянулась к флакону с маслом, который он принёс с вещами.       Рокэ затаил дыхание, когда почувствовал прохладные капли на коже. Но пальцы Ричарда были тёплыми и удивительно… терпеливыми. Они не рвались к цели. Они готовили, смазывали, поглаживали, давая телу привыкнуть к каждому новому ощущению, растворяя первый острый шок от прикосновения там.       После того как ремни плотно обхватили его запястья, приковав к каменному ложу, наступила тишина. Не мирная, а густая, ожидающая. Ричард встал и на мгновение скрылся из поля зрения. Рокэ слышал лишь собственное сердцебиение и шорох ткани.       Затем Ричард вернулся. Его руки, тёплые и уверенные, скользнули под низ живота Рокэ. Он что-то подложил — свёрнутую в тугой валик ткань от его же собственного плаща. Невысокий валик, но достаточный, чтобы приподнять таз, изменив угол. Новое положение было одновременно более уязвимым и… практичным. Ричард поправлял его с деловитой заботой, как подмастерье готовит инструмент мастера.       Потом одна из его ладонь легла на заднюю поверхность бедра Рокэ — на икру. Пальцы мягко обхватили мышцу, и Ричард начал сгибать его ногу в колене, отводя её немного в сторону, открывая доступ ещё больше. В этом движении не было грубости. Была методичность. И когда нога заняла нужное положение, та же рука не отпустила её, а начала медленно, ритмично гладить икру — тёплые, сильные пальцы разминали напряжённые мышцы. Это было так неожиданно, так… отстранённо-заботливо, что Рокэ на миг забыл дышать. А затем Ричард наклонился, и его губы, сухие и мягкие, коснулись пятки Рокэ. Быстрый, почти невесомый поцелуй. Жест настолько интимный и в то же время лишённый страсти, что он вызвал не возбуждение, а странное, щемящее смятение. Он заботится. Даже сейчас. Даже так.       — Так лучше, — тихо сказал Ричард, его голос прозвучал совсем рядом. — Дыши, Рокэ. Медленно. Глубоко.       Рокэ попытался послушаться. Воздух дрожал на входе. Потом случилось следующее. Он услышал лёгкий щелчок открываемого флакона, почувствовал, как прохладные, щедрые капли масла падают ему прямо на копчик. Жидкость потекла вниз, по расщелине, непривычно холодная и скользкая. Ладонь Ричарда легла на его ягодицу, размазывая масло, согревая его. Пальцы скользнули между ними, не вторгаясь, лишь распределяя скользкую влагу. Потом он почувствовал лёгкое, игривое сжатие зубов на мякоти левой ягодицы — не больно, а… обозначающе. Как пометка. И снова шёпот, горячий, в самое ухо: «Всё хорошо. Я здесь. Просто дыши».       Палец Ричарда — один, смазанный — нашёл цель. Не сразу. Сначала это было просто давление. Круглое, твёрдое, настойчивое. Тело Рокэ взбунтовалось мгновенно и абсолютно: все мышцы, от затылка до пяток, сжались в один тугой, болезненный комок. Анус сомкнулся в тугой, непроницаемый бутон, отчаянно защищаясь от вторжения. Это был чистый, животный страх, глубже любого разума.       — Тссс, — зашипел Ричард, и его другая рука легла на крестец, начала медленные, успокаивающие круги. — Ничего не делаю. Просто жду. Дыши. Выдохни. Выдохни страх.       Он не давил. Он просто держал палец на месте, массируя кожу вокруг, позволяя теплу и маслу делать свою работу. Проходили секунды, тягучие, как смола. Постепенно, мучительно медленно, тиски страха начали ослабевать. Мышцы, не в силах вечно пребывать в спазме, начали уставать. Палец Ричарда всё так же ждал.       — На выдохе, — скомандовал Ричард мягко, но не оставляя места для спора. — Сейчас.       Рокэ выдохнул — длинно, с хрипом. И в самый конец выдоха, когда тело на миг обмякло, Ричард приложил едва заметное усилие. Кончик его пальца преодолел сопротивление и вошёл внутрь.       Ощущение было… чудовищным. Не столько боль, сколько глубокий, противоестественный дискомфорт. Чувство вторжения, нарушения самой внутренней, частной границы. Тело Рокэ снова дернулось в спазме, но теперь палец был внутри, и спазм лишь заставил мышцы туго-туго обхватить его, как удав добычу. И тут Рокэ почувствовал нечто ещё — позыв. Глухой, панический сигнал из глубин кишечника, протест против того, что его принимают за нечто иное. Его стошнило бы от стыда, если бы не полное оцепенение.       — Хорошо, — проговорил Ричард, и его голос был приглушённым, полным какой-то странной концентрации. — Очень хорошо. Держит крепко.       Крепко. Мысль пролетела в панике: Ричарду это нравится. Эта теснота. От этой мысли у Ричарда в паху, там, где его тело прижималось к боку Рокэ, что-то явно пульсировало и тяжелело, становясь твёрдым как камень. Мысль о том, что скоро эта огромная твёрдая часть войдёт в это же тугое, сжимающееся пространство, заставила Рокэ сглотнуть ком.       Но Ричард не торопился. Его палец внутри не двигался вперёд-назад. Он просто был там. И подушечка пальца начала мягко, едва заметно массировать внутреннюю поверхность, исследуя, приспосабливаясь. Это было невыносимо интимно. Более интимно, чем всё, что было до этого. Рокэ лежал, прижатый лицом к ткани, и думал дикими, обрывочными мыслями. «Вот почему она отказалась. Та девушка в Олларии. Вот почему они все так боятся этого. Это… это как будто тебя выворачивают наизнанку. Не физически. Душевно».       Его тело медленно, неохотно привыкало. Шок от проникновения начал отступать, уступая место тупому, странному ощущению наполненности. Дискомфорт никуда не делся, но он стал… знакомым. Рука Ричарда на крестце продолжала свои успокаивающие пассы, его губы время от времени касались лопатки, шеи, шепча обрывки фраз: «Молодец. Всё идёт как надо. Скоро станет легче».       Потом Ричард медленно извлёк палец. Ощущение пустоты было почти таким же шокирующим, как вторжение. Но не успел Рокэ перевести дух, как он услышал снова щелчок флакона, и прохладная струйка масла потекла прямо внутрь, где только что был палец. Он ахнул от неожиданности. Ричард тут же вернул палец обратно, теперь уже лучше смазанный, вводя его глубже и увереннее. На этот раз сопротивление было слабее. Боль — меньше. Было просто… давление. И снова тот же тщательный, медленный массаж изнутри.       — Видишь? — прошептал Ричард, и в его голосе звучало удовлетворение экспериментатора. — Привыкает. Тело умнее страха.       Он повторил процедуру ещё раз: извлечение, новая порция масла, введение. К третьему разу Рокэ уже почти не сжимался. Мышцы научились. Они смирились. Внутри была скользкая, тёплая пустота, ожидающая чего-то большего, чем палец. И это ожидание было наполнено не только страхом, но и каким-то тёмным, нездоровым любопытством. «Как это было для него? Для Ричарда, в ту ночь? Ему было… хорошо. А мне сейчас между дискомфортом и болью. Но… но я был внутри него. Совсем. А скоро он будет внутри меня вот так?» Мысль была настолько абсурдной, что мозг отказывался её обрабатывать.       — Готовься, — сказал Ричард, его губы коснулись виска. Но вместо немедленного вторжения его смазанный маслом палец вернулся внутрь с привычной уже уверенностью. И через мгновение к нему присоединился второй.       Это было уже совсем иное ощущение. Растяжение. Явное, недвусмысленное. Рокэ ахнул, и его спина выгнулась дугой. Мышцы снова яростно сжались вокруг двух вторжений, но теперь они встречали меньше сопротивления — они уже были растянуты.       — Легко, легко, — зашипел Ричард, его дыхание стало чуть чаще. Он не двигал пальцами, просто давая телу привыкнуть к новому объёму. Его свободная рука скользнула по животу Рокэ, тёплая и успокаивающая. — Ты делаешь это прекрасно. Совсем немного. Расслабься на выдохе.       «Расслабься», — думал Рокэ с дикой иронией, чувствуя, как его внутренности медленно, неохотно поддаются. Два пальца медленно разводились в стороны, мягко растягивая мышечное кольцо. Было не больно, но невыносимо странно, унизительно интимно. Он думал о всех тех женщинах, которые морщились при одном намёке на это. Теперь он понимал их с абсолютной, физической ясностью.       — Почему? — хрипло вырвалось у него, лицом в ткань.       — Что «почему»? — Ричард, сосредоточенный на своей задаче, отвлёкся.       — Почему… они отказывались? Вот от этого.       Ричард на секунду замер, потом тихо, с какой-то странной грустью, хмыкнул.       — Потому что их этому не учили. Им говорили, что это — грязно, больно, только для утех мужчин. Им не показывали, как это может быть… — он сделал паузу, вновь разводя пальцы, и Рокэ скулил от непривычного давления, — как это может быть актом полного доверия. Близостью.       Близость. Слово повисло в воздухе. Рокэ чувствовал, как третий палец, смазанный, присоединяется к двум другим. Теперь было тесно. Очень тесно. Давление стало почти болезненным, граничащим с болью. Он задышал ртом, короткими, частыми вздохами.       — Слишком… — прохрипел он.       — Нет, — твёрдо сказал Ричард, но его голос был мягким. Он перестал давить, просто удерживая три пальца внутри, позволяя теплу и маслу делать свою работу. Его большой палец другой руки рисовал круги на крестце Рокэ. — Ты справишься. Ты сильнее этого. Просто дай телу время. Дыши со мной. Вдох… выдох…       И они дышали. Неровно, в разнобой, но дышали. И постепенно, невероятно медленно, тиски внутри ослабевали. Тело, в конце концов, было всего лишь телом. Оно подчинялось законам физики, а не гордости.       Когда Ричард наконец извлёк пальцы, Рокэ почувствовал пустоту, казавшуюся уже огромной, зияющей. Он лежал, обмякший, покрытый холодным потом.       — Теперь, — сказал Ричард, и в его голосе прозвучала новая нота. Низкая, тёмная, полная сосредоточенного намерения. — Встань на колени.       Рокэ, повинуясь больше тону, чем смыслу, с трудом поднялся. Ремни на запястьях натянулись, заставляя его наклониться вперёд. Он оказался в положении на коленях и локтях, но Ричард мягко поправил его: опустил грудь на ложе, оставив таз высоко поднятым. Потом потянул за ремни, ещё сильнее распрямляя руки к изголовью, практически распиная. Поза была до ужаса развратной, унизительной в своей откровенности: приподнятые, раздвинутые ягодицы, вся алая, блестящая от масла промежность на виду, спина, выгнутая в глубоком, неестественном прогибе. Ричард руками провёл по его бокам, от рёбер к тазу, подчёркивая линию тонкой талии и резкий изгиб ягодиц. Звук его тяжёлого, восхищённого выдоха был красноречивее любых слов.       — Идеально, — прошептал он, и это было не комплиментом. Это была констатация соответствия чертежу.       Рокэ слышал, как Ричард смазывает себя за его спиной. Щедро. Потом тёплая, твёрдая ладонь легла на его поясницу, прижимая, не давая дёрнуться. Другая рука, скользкая, нащупала его вход. Не пальцы. Нечто гораздо более массивное, тупое и горячее.       — На выдохе, — скомандовал Ричард, и его голос был напряжённым, как тетива. — И не сжимайся.       Рокэ выдохнул. И в этот миг Ричард надавил. И вошёл.       Не было резкой боли, которую он ждал. Было оглушительное, всепоглощающее чувство наполнения. Чувство, что его разрывают изнутри, что границы его тела нарушены самым фундаментальным образом. Инородное тело. Огромное, твёрдое, живое. Вошло туда, куда не должно было ничего входить. Только выходить.       Из его горла вырвался тонкий, жалобный скулеж — звук, которого он сам никогда от себя не слышал. Его тело забилось в мелкой, бессильной дрожи. Спазмы кишечника, дикие и неконтролируемые, сжимались вокруг вторгшегося члена, пытаясь его изгнать, но это лишь усиливало ощущение тугого, пульсирующего обхвата. По внутренней стороне бедра потекла струйка — масло, выдавленное наружу. Но в панике Рокэ было не до разборов. Ему казалось, что это не масло. Что это… что-то ещё. Ужас полного физического унижения накрыл его с головой.       Ричард замер. Полностью. Его руки — одна на пояснице, другая перелетела на живот Рокэ, прижимая его к ложу — были твёрдыми, но не жестокими. Он дышал ему в спину, губы касались позвонков.       — Тссс, самое сложное позади. Всё. Всё, милый. Я внутри. Всё хорошо, — его рука на животе начала мягко, медленно массировать, как будто пытаясь успокоить бурю внутри. — Дыши. Просто дыши. Дай телу привыкнуть. Оно привыкнет. Видишь? Уже не так страшно.       Это было страшно. Но боли, острой боли, действительно не было. Был шок. Шок от масштабов вторжения, от позы, от собственной беспомощности. Он лежал, распятый, пронзённый, и слушал тихий, настойчивый шёпот Ричарда. Шёпот, полный странной нежности и абсолютной власти.       И тело действительно начало привыкать. Дикие спазмы постепенно стихли, превратившись в лёгкую, непроизвольную пульсацию вокруг того, что его заполняло. Ощущение «вот-вот обкакаюсь» не уходило, оно висело фоновым, унизительным страхом. Но сам дискомфорт… менялся. Из острого протеста он превращался в тупое, непривычное присутствие. В факт.       — Вот так, — одобрительно прошептал Ричард, почувствовав, как внутреннее напряжение Рокэ спадает. — Молодец. Теперь… теперь почувствуй это. Почувствуй нашу связь.       И он начал двигаться. Медленно. Плавно. Не тараня, а скользя. Каждое движение вглубь снова вызывало волну паники и этого ужасного ощущения давления на пределе возможного. Каждое движение наружу приносило облегчение, смешанное с новой, странной пустотой. Рокэ лежал и чувствовал. Не боль. Не удовольствие. Нечто третье. Глубокую, изматывающую интимность акта, в котором он был не участником, а территорией. Местом, где происходило нечто важное. Ритуал.       И сквозь шок и стыд, как сквозь толщу мутной воды, до него начали доходить другие ощущения. Тепло, разливающееся из точки вторжения. Ритм, навязываемый телу извне. И странное, предательское чувство… что он заполнен. Что его пустота, одиночество, страх — всё это вытеснено этой неумолимой, живой полнотой. Он был больше не один. Его насильно сделали частью другого. И в этом ужасном единстве была своя невыносимая правда.