Жена для Северного Варвара.

      И по мере того как эта странная, нежная подготовка продолжалась, а в ушах Рокэ звучали лишь их собственное дыхание и тихие, ободряющие шёпоты Ричарда, что-то внутри него начало меняться. Стыд и ужас не ушли. Но они отошли на второй план, уступив место чему-то более примитивному — ощущению процесса, задачи, которую нужно выполнить. Ритуала, который нужно пройти. И в этом ритуале он, связанный и беспомощный, всё же был не просто жертвой. Он был участником. Центром. Тем, без чьего молчаливого, вымученного согласия ничего не могло произойти.       Когда наступил момент самого проникновения, боли было меньше, чем он боялся. Было давление, непривычное, пугающее заполнение, резкий спазм протеста во всём теле. Но не та всепоглощающая агония, которую он ожидал. И сквозь это давление пробивалось что-то ещё — та самая предательская теплота, ответ тела на настойчивую, методичную ласку, которая ему предшествовала.       Ричард двигался медленно, глубоко, его дыхание было ровным, контролируемым. Он не набрасывался. Он… работал. И в этой работе была какая-то странная, почти медитативная отстранённость, которая, парадоксальным образом, позволяла Рокэ отстраниться и ему. Он мог сосредоточиться не на унижении, а на самом ощущении — на тяжести другого тела сверху, на ритме, на странном нарастающем внутреннем жаре, который начинал пульсировать в такт движениям.       Он лежал, привязанный, и смотрел в темноту под собственными веками. Он не получал удовольствия в привычном смысле. Но он чувствовал, как что-то внутри него — какая-то стена, может быть, последняя стена его старого «я» — медленно, неотвратимо трескается и осыпается, уступая место чему-то новому, сырому и невероятно уязвимому. И в этом разрушении была не только боль. Было и облегчение. Потому что пока эта стена стояла, он был один. А теперь, когда она рухнула, его одиночество закончилось. Его наполнили. Чужой волей, чужой страстью, чужим безумием. И это было страшно. Но это не было одиночеством.       Ричард, почувствовав изменение, наклонился, прижался губами к его обнажённому плечу.       — Всё хорошо, — снова прошептал он, и на этот раз в его голосе была не только концентрация, но и какая-то тёплая, властная нежность. — Мы почти там. Держись.       И Рокэ, к своему собственному ужасу и изумлению, обнаружил, что он держится. Не за что-то конкретное. Просто держится. В этой новой, страшной реальности, где он был связан, пронзён и больше не одинок.       Когда Ричард замер, его дыхание было горячим и прерывистым на затылке Рокэ, всё его тело напряглось в последней глубокой судороге, изливаясь внутрь. Рокэ почувствовал это как далёкий горячий всплеск в глубине, ещё одно чуждое ощущение в череде чуждых ощущений. Затем Ричард медленно, почти нежно, извлёк себя, и Рокэ ахнул от нового чувства пустоты — теперь уже липкой, тёплой и окончательной.       Ричард оставался рядом, его рука всё так же лежала на вздымающемся животе Рокэ, другой он вытирал пот со лба. Он дышал, приходя в себя, и его первыми словами были не ласка и не благодарность. Они были практичными.       — Кого вернуть? — тихо спросил он, его губы коснулись влажной кожи плеча Рокэ. — Капитана или Марианну?       Вопрос вбил последний гвоздь в крышку гроба его достоинства. Ричард не собирался оставаться с ним наедине в этой после-интимной слабости. Контроль возвращался. Охрана возвращалась. И Рокэ, всё ещё связанный, с разрывом между ягодиц и дрожащими коленями, должен был решить, чьи глаза увидят его в таком состоянии.       Он не ответил. Он не мог. Ричард, получив молчание как согласие на своё усмотрение, поднялся. Рокэ слышал, как он натягивает штаны, подходит к двери, отодвигает засов. Приглушённый разговор. Шаги. В дверном проёме возникла тень. Марианна.       Она вошла, и её каменный взгляд, лишённый осуждения или интереса, скользнул по обнажённой, перемазанной маслом спине Рокэ, по его связанным запястьям, по всей этой картине разгрома. Она ничего не сказала. Заняла свой пост у стены, спиной к ним, демонстрируя максимум такта, на который была способна. Но сам факт её присутствия, её знания, жёг Рокэ сильнее любого порицания.       Только тогда Ричард вернулся к ложу. Он сел рядом, его пальцы нашли узлы на ремнях. Он развязал их ловко, почти бережно. Кровь хлынула обратно в онемевшие руки Рокэ, причиняя острую, колющую боль. Он не мог сдержать стон.       Ричард взял его за кисти, начал растирать запястья, где остались красные глубокие полосы. Потом, не дав опомниться, наклонился и поцеловал его. Глубоко, властно, настойчиво. В этом поцелуе был вкус пота, соли и чего-то ещё — триумфа? Облегчения? Рокэ не отвечал, его губы были холодными и неподвижными.       И тогда Ричард сделал то, чего Рокэ абсолютно не ожидал. Не обращая внимания на Марианну у стены, он плавно сполз с ложа на колени на каменный пол. Его руки легли на бёдра Рокэ, всё ещё раздвинутые, всё ещё обнажённые. И он наклонился. И поцеловал. Не губы. А то место у основания его живота, всё ещё мягкое, не возбуждённое шоком и пережитым ужасом.       Рокэ дёрнулся, пытаясь сомкнуть ноги, но руки Ричарда были железными. «Нет», — попытался он прошипеть, но голос не слушался.       — Ты не закончил, — тихо сказал Ричард, глядя на него снизу вверх. В его глазах не было похоти. Была та же странная, фанатичная забота. — Я хочу это исправить.       И прежде чем Рокэ смог что-либо возразить, протестовать или просто сгореть от стыда, Ричард опустил голову ниже. Его губы, а затем и язык коснулись самой чувствительной, самой уязвимой части тела Рокэ, которая под этим прикосновением, против воли, дрогнула и начала наполняться кровью.       Для Рокэ это стало последним, сокрушительным ударом. Минет. В его картине мира, в его кодексе аристократа и воина, это было уделом куртизанок и распутных жен. Нечто, что делали ему, а не то, что делал кто-то другой, тем более — его собственный муж, герцог, на глазах у прислуги! Это было падением в такую бездну унижения, перед которой всё предыдущее казалось почти что благородной жертвой.       Он зажмурился, но не мог закрыть уши. Тихие, влажные звуки, тяжёлое дыхание Ричарда, его собственные предательские, сдавленные стоны, которые начали вырываться по мере того, как его тело, измученное, перегруженное, находило наконец знакомую точку опоры в этом чудовищно знакомом ощущении. Возбуждение нарастало, болезненное, нежеланное, неотвратимое. Он упирался ладонями в каменное ложе, пытаясь оттолкнуться, но Ричард держал его за бёдра с силой, не оставляющей сомнений.       И когда волна наконец накрыла его, вырвав из груди не крик, а длинный, сдавленный, полный стыда и бессилия вой, Рокэ понял одну простую вещь. Не было больше «его» мира. Не было Талига, не было кодекса чести, не было прежнего Рокэ Алвы. Был только этот каменный пол, эти губы на его теле, эта молчаливая свидетельница у стены и всепоглощающее, леденящее знание: он принадлежит Ричарду Окделлу полностью. Не как союзник. Не как жена. Как территория. Завоёванная, помеченная и освоенная до самых сокровенных, самых потаённых границ. И любое сопротивление отныне было не борьбой за свободу, а лишь частью ритуала подчинения, который они вдвоём, по своим новым, безумным правилам, отныне исполняли.       Тишина, наступившая после спазма, была оглушительной. Рокэ лежал, раскинувшись, его тело было пульсирующей пустотой, наполненной эхом только что пережитых ощущений — от пронзительного унижения до мучительного, нежеланного наслаждения. Он не мог открыть глаза. Мир за веками казался безопаснее.       Он слышал движение. Ричард поднялся с колен. Не было звуков одевания, только мягкие шаги, подходящие к ложу. Потом тёплое, грубое одеяло накрыло его с головы до пят, отсекая холод каменного воздуха и, что важнее, взгляд. Одеяло пахло пылью, лошадьми и чужим потом, но это был якорь.       Затем сильные руки обхватили его через ткань, подняли. Рокэ не сопротивлялся. В нём не осталось сил даже на это. Его перенесли, посадили на что-то твёрдое и теплое — на колени Ричарда, который устроился, прислонившись спиной к стене у ложа. Ричард укутал его плотнее, притянул к своей груди, так что затылок Рокэ упёрся в его ключицу. Поза была почти что убаюкивающей, детской.       — Марианна, — раздался над головой Рокэ спокойный, властный голос Ричарда. — Принеси что-нибудь тёплое. Чай. Отвар ромашки, если найдётся. И воды.       — Сейчас, ваша светлость.       Шаги, удаляющиеся и возвращающиеся. Лёгкий звон металла о камень. Ричард потянулся, и в поле зрения Рокэ, всё ещё прикрытых, появилась простая глиняная кружка, из которой валил тёплый, травяной пар.       — Пей, — сказал Ричард, поднося кружку к его губам. — Маленькими глотками.       Рокэ машинально повиновался. Тёплая, горьковатая жидкость обожгла губы, полилась по горлу, разнося по телу дрожащее, смутное тепло. Это был не чай, а какое-то простенькое снадобье, но оно работало. Мышечные зажимы, о которых он даже не подозревал, начали понемногу отпускать.       Он пил, а Ричард молча гладил его по голове через одеяло, тяжёлой, ритмичной ладонью. В этом прикосновении не было страсти. Была та же собственническая забота, что и во время подготовки, но теперь она обрела почти что будничный, привычный характер. Как ухаживают за ценным, но покалечившимся животным.       — Всё кончено, — тихо сказал Ричард после долгой паузы, когда кружка опустела наполовину. — Самое сложное позади. Ты справился. Отлично справился.       Его голос звучал с неподдельным, почти профессиональным удовлетворением. Как будто они только что успешно провели сложную военную операцию. Рокэ ничего не ответил. Что он мог сказать? «Спасибо»?       — Теперь ты цельный, — продолжал Ричард, и его пальцы впутались в чёрные волосы на виске Рокэ. — Теперь наша связь… завершена. Скоро мы сможем её использовать. Для ритуала. Для спасения Кэналлоа. Ты чувствуешь разницу?       Рокэ не чувствовал никакой разницы. Он чувствовал только опустошение, стыд и странную, гнетущую тяжесть там, где раньше была ярость. Но он молчал.       — Глупости, — вдруг сказал Ричард, как будто отвечая на его молчание. Его тон стал мягче, почти снисходительным. — Все эти мысли о позоре, об унижении. Это ерунда. Ты смотришь на это глазами Олларии. Глазами того мира, который сам же презираешь. Ты только что совершил акт огромной силы и доверия. Ты принял меня. Всего. Без остатка. И я принял тебя. Это не то, что прячут по тёмным углам. Это… основа. Фундамент.       Он говорил свою правду. С непоколебимой уверенностью фанатика, который переписал для себя все правила. И, сидя в его объятиях, согретый его теплом и отваром, Рокэ с ужасом чувствовал, как эта чужая правда начинает просачиваться в его собственное опустошённое сознание. Что, если это и вправду не было позором? Что, если это был просто… новый порядок вещей? Жестокий, странный, но порядок.       — Она… смотрела, — хрипло выдохнул он, наконец, самое страшное.       Ричард вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребёнка.       — Марианна видела, как её сюзерен заботится о своём супруге после сложного ритуала. Ничего более. Для неё в этом нет ни позора, ни сенсации. Только факт. Ты должен перестать приписывать другим свои собственные страхи.       Он отнял кружку, поставил её на пол. Потом снова обнял Рокэ, прижал крепче, устроившись поудобнее.       — Теперь спи. Просто спи. Завтра будет новый день. И у нас будет работа. Настоящая работа. Ты мне нужен сильным и отдохнувшим. Не измученным своими… глупостями.       И, произнеся это последнее слово — «глупости» — с лёгкой, почти любовной досадой, Ричард замолчал. Его дыхание стало ровным и глубоким. Он, казалось, мог заснуть так сидя, оберегая своё приобретение.       Рокэ сидел, закутанный в колючее одеяло, на тёплых, твёрдых коленях человека, который разрушил его мир. Запах травяного отвара смешивался с запахом Ричарда, пота и секса. Стыд бушевал внутри, но был каким-то далёким, приглушённым, как боль под сильным успокоительным. А на передний план выходила простая, животная реальность: он был в тепле. Он был накормлен (пусть и отваром). Он был под защитой. И его не оставили одного.       Он закрыл глаза, уткнувшись лицом в грудь Ричарда, и позволил тяжёлому, бездонному изнеможению наконец увлечь себя в сон. Последней мыслью перед тем, как провалиться в небытие, было странное, обрывчатое понимание: быть может, настоящий ад — это не боль и не унижение. Это привыкание. И он, похоже, начал привыкать.

Новый день. Келья гоганов.

      Свет, проникающий в келью, был не солнечным, а холодным, рассеянным — будто её освещали те же самые кристаллы в потолке, просто увеличившие яркость. Рокэ проснулся от того, что его осторожно перекладывали. Он лежал уже не на коленях Ричарда, а на самом ложе, всё ещё закутанный в одеяло, но голова его покоилась на чьей-то твёрдой руке.       Он открыл глаза и увидел лицо Ричарда прямо над собой. Тот был уже одет, его волосы аккуратно зачёсаны, лицо свежее и сосредоточенное. Он смотрел на Рокэ с тем же аналитическим интересом, с каким изучал карту накануне.       — Проснулся, — констатировал Ричард. Не вопрос. — Как себя чувствуешь?       Рокэ промолчал, пытаясь сориентироваться. Тело… тело помнило всё. Каждое прикосновение, каждый звук. Но острой боли не было. Была глубокая, разлитая ломота в мышцах, странная внутренняя чувствительность и… пустота. Та самая пустота, которую оставило после себя насильственное единение. Но вместе с ней — отсутствие паники. Было лишь леденящее, опустошённое спокойствие.       — Отвечай, когда тебя спрашивают, — голос Ричарда был ровным, но в нём прозвучала лёгкая, воспитательная нотка.       — В порядке, — хрипло выдавил Рокэ. Его собственный голос звучал чужим.       — Хорошо, — Ричард убрал руку из-под его головы и встал. — Вставай. Нужно умыться, поесть. У нас мало времени.       Он говорил так, будто вчерашнее было всего лишь необходимой, немного неприятной медицинской процедурой. И, возможно, для него так оно и было. Рокэ медленно сел, одеяло сползло с плеч. На каменном полу рядом лежала его одежда — чистая, аккуратно сложенная, и таз с водой. Рядом — кусок грубого мыла и простыня вместо полотенца. Всё было подготовлено. Ричардом? Марианной? Неважно.       Рокэ встал, пошатнувшись. Ноги держали, но движения были скованными. Он умылся ледяной водой, которая обожгла кожу, смывая остатки масла, пота и стыда. Оделся. Всё это время Ричард сидел на краю ложа и наблюдал, не предлагая помощи, но и не отводя взгляда. Его присутствие было плотным, неотступным.       Когда Рокэ был готов, Ричард кивнул к выходу.       — Идём. Они ждут.       «Они» — это гоганы. Старший из них встретил их на той же зеркальной площадке. Его золотые глаза скользнули по Рокэ с ног до головы, и в них мелькнуло что-то вроде… одобрения? Признания факта?       — Связь установлена, — произнёс гоган без предисловий. — Чувствуется. Грубая, новая, но живая. Теперь она может служить каналом.       Ричард выступил вперёд, его поза была прямой, уверенной.       — Что дальше? Как использовать её, чтобы перевернуть якоря?       Гоган повернулся и жестом указал в сторону, откуда пришли люди — в сторону Кэналлоа.       — Вы должны вернуться к источнику разрыва. К той яме в Портовом. Но не как жертвы. Как архитекторы. Связь между вами сейчас — это мост. По нему можно передать волю, — он посмотрел на Рокэ. — Воля Повелителя должна быть направлена на землю. Через боль, через принятие, через… любовь. Не сентиментальную. Любовь мастера к своему материалу. Понимание его природы и желание её восстановить.       Рокэ слушал, и внутри него что-то сжималось. Любовь? К этой гниющей, искалеченной земле? Которая кричала на него болью каждого камня?       — Я не могу, — прошептал он, но это был не отказ. Это была констатация невозможности.       — Можешь, — перебил его Ричард. Его голос был твёрдым. — Потому что ты не один. Моя воля… наша связь… может стать твоей опорой. Ты будешь чувствовать землю. А я буду держать тебя, не давая сорваться в отчаяние. Я буду… концентратом цели. Мы разделим бремя.       Гоган медленно кивнул.       — Это один из возможных путей. Опасный. Если воля ведущего дрогнет, если в нём будет хоть тень сомнения или страха за себя, связь станет не мостом, а молнией, которая испепелит вас обоих и рванёт разрыв ещё шире.       — Она не дрогнет, — сказал Ричард с такой абсолютной, слепой уверенностью, что даже гоган на мгновение замер. Он смотрел на этого юношу, в чьих глазах горел огонь, способный и создать, и спалить дотла.       — Тогда готовьтесь, — наконец произнёс гоган. — Вам понадобятся символы. Для фокусировки, — он протянул Ричарду два предмета. Один — гладкий, отполированный камень тёмно-серого цвета, в котором, казалось, застыл вихрь. Другой — высушенный, скрученный странным образом морской коралл цвета старого золота. — Камень ветра с пиков Кэналлоа. Сердце бури с глубин Марикьяры. Они помогут направить силу туда, куда нужно. Без них ваша воля рассеется.       Ричард взял артефакты, взвесил в руке, кивнул.       — Мы отправляемся сегодня.       Гоган ничего не сказал. Он лишь отступил в тень, давая понять, что аудиенция окончена.       На обратном пути к лагерю Рокэ шёл молча, чувствуя тяжесть камня в кармане, который дал ему Ричард. «Камень ветра». Он был холодным и безжизненным. Как и он сам.       В лагере их ждал капитан де Ланж с докладом. За ночь туман с Портового продвинулся ещё на полмили. Беженцев не было — либо все ушли, либо уже не могли уйти. Ричард слушал, его лицо было каменным.       — Собираемся. Через час выступаем обратно к Портовому, — отдал он приказ.       — Ваша светлость, это… — капитан хотел было возразить, но встретил взгляд Ричарда и замолчал.       Пока слуги сворачивали лагерь, Ричард подошёл к Рокэ, который стоял в стороне, глядя в сторону жёлтого, ядовитого тумана.       — Страшно? — спросил Ричард просто.       — Да, — честно ответил Рокэ. Бояться уже не было стыдно.       Ричард положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую.       — Это нормально. Но помни — теперь ты не один в своём страхе. Я его чувствую. Через нашу связь. И я не дам ему парализовать тебя. Так же, как ты не дашь парализовать меня сомнениям. Мы сбалансируем друг друга.       Он говорил это как о военной тактике. Взаимное прикрытие. Рокэ посмотрел на его руку на своём плече. Раньше это прикосновение вызывало в нём ярость или отвращение. Сейчас оно вызывало лишь странное, гнетущее чувство… принадлежности. Он был частью этой системы. Важной, но подчинённой частью.       — Хорошо, — сказал он, потому что больше сказать было нечего.       Через час они двинулись в путь — навстречу туману, навстречу яме, навстречу либо спасению, либо окончательной гибели. Рокэ ехал рядом с Ричардом, и между ними висела не тишина, а новое, тяжёлое, живое напряжение — та самая «связь». Она не была утешительной. Она была фактом. Как шрам. Как цепь. Как единственная соломинка, за которую можно ухватиться в падающем в бездну мире. И он, стиснув зубы, цеплялся. Потому что другого выбора не осталось.