51 и 23

Солнце палило невыносимо. Асфальт на парковке плавился и пах химией — или это просто разогретые машины? Юджин стоял, прислонившись спиной к раскаленному боку их старенького универсала, и чувствовал, как футболка липнет к лопаткам. Хотелось пить. Или залезть обратно в магазин, под кондиционер. Или провалиться сквозь этот самый асфальт, потому что Агнес смотрела на него так, будто видела насквозь. Агнес ждала. Стояла, сложив руки на груди поверх альбома по вышивке, и смотрела на него своими темными глазищами. В них сейчас плескалось что-то среднее между любопытством терпеливого кота, наблюдающего за мышкой, и легким осуждением подруги, которая уже сто раз слышала все отмазки. «Ну? — говорил этот взгляд. — Давай, роди уже что-нибудь внятное. Не мямли». Юджин почесал затылок пятерней, пятерней вспотевшей, и от этого волосы встали дыбом смешным хохолком. — Ну-у... — протянул он, переводя взгляд на асфальт. Там, в дрожащем мареве, плавилась жвачка, расплющенная чьей-то подошвой в бледно-розовую лепешку. Вот бы и ему сейчас расплавиться и стать частью парковки. — Это... это сложно, Агнес. — Что именно сложно? — не отставала она. Голос ровный, без эмоций, но от этого еще требовательнее. — Деньги? Время? Пагсли работает, ты работаешь. Квартира у вас есть. Я с вами живу. — Она чуть склонила голову набок, прядь волос упала на лицо. — Ну, не без помощи Уэнсдей, но живем же. Юджин вздохнул так, что, кажется, качнулась ближайшая сосна. Открыл багажник, сунул пакет с книжками внутрь, рядом с детским креслом, которое вечно торчало там на всякий случай — вдруг кого-то из сада подвезти надо. Пакет шуршал виновато. В голове, пока он возился с багажником, крутилось свое, липкое и горячее, как этот асфальт. Пагсли сейчас дома. Спит. Ворочается, наверное, с боку на бок, сбрасывая одеяло, пытается добрать свои законные три часа после ночной смены. На тумбочке у кровати, рядом с бледно-зелеными цифрами часов, стоит недопитая кружка с остывшим кофе. Юджин видел эту картинку так отчетливо, будто сам там стоял. А еще он вспомнил вчерашнее: Томми в садике опять плакал. Мама забыла положить в рюкзак любимого зайца, этого лопоухого урода с оторванным ухом. Пришлось полчаса вырезать дракона из бумаги — оранжевого, с зубастой пастью, лишь бы Томми успокоился. Заяц на заднем плане был забыт, дракон стал героем дня. А потом Оливия дергала его за штанину и показывала рисунок — она наконец-то нарисовала звезду с пятью лучами, ровную, не кривую. И гордость в ее глазах была такая, что у него самого внутри что-то сжалось. Восемь часов чужой жизни, которая течет через тебя. Радости, слезы, страхи, маленькие победы. Ты как губка, впитываешь все это. А потом приходишь домой и просто лежишь. Смотришь в потолок и чувствуешь, как гудит каждая клетка. — Деньги тут вообще ни при чем, — сказал он наконец, хлопнув багажником. Звук получился глухим, резиновым. Он снова облокотился на машину, теперь уже боком, чтобы видеть Агнес. Железо жгло даже сквозь футболку. — Точнее, не только они. — Он покрутил пальцами у виска, изображая кашу. — Агнес, ты видела, что такое моя работа? Я прихожу домой и иногда час лежу в ванной. Просто лежу. Смотрю на белый потолок, на трещину в углу, и вода остывает, а я не чувствую. Потому что за день через меня столько всего проходит... — Он развел руками, показывая, сколько именно. — Шумно. У меня в голове шумно. Двадцать шесть маленьких жизней, понимаешь? А Пагсли? У него ночные смены. Вышибала в клубе — это не просто стой и смотри. Там музыка долбит так, что закладывает уши, там постоянно пьяные, агрессивные, или те, кому плохо и надо вызвать такси, а они не могут сказать адрес. Это напряженка. Он приходит под утро, падает без задних ног, встает к обеду и вечером опять уходит. Он посмотрел на Агнес уже серьезно. Без дурачеств, без попытки отшутиться. В глазах усталость, но не та, от которой спят, а другая, глубокая. — И у нас есть... ну, есть мы. Мы друг у друга. Иногда это все, что мы можем вывезти. — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Весь груз дня. Мы просто ложимся рядом, и он молчит, а я молчу, и это помогает. А ребенок — это не котенка завести. Это человек. Маленький. Которому нужны мы оба. Не кусочками, которые остались после работы. А целиком. Каждую минуту. Помолчал. Где-то далеко, на другой стороне парковки, взвизгнула сигнализация и тут же замолкла. — И потом... — Юджин сглотнул. В горле пересохло от жары и разговора. — Я не знаю, хочет ли Пагсли. Мы не говорили об этом. Может, не хочет. Может, боится. Или что я боюсь. Или что мы оба боимся, но молчим об этом, потому что бояться вместе как-то... глупо, что ли? Агнес молчала. Теребила уголок альбома по вышивке, загибала край, потом разгибала. Солнце пекло немилосердно, плавило остатки мыслей. Юджин посмотрел на нее внимательно, вглядываясь в лицо, которое вдруг стало чужим, закрытым. И спросил то, что крутилось в голове с самого утра. С того момента, как увидел ее на кухне в халате, с лямкой, соскользнувшей с плеча, и странным, отсутствующим взглядом в зеркало, когда она думала, что никто не видит. — А ты? Ты сама как? — спросил он тихо, почти шепотом. — Я утром видел. Ты в зеркало смотрела не так, как обычно. Ты чего-то ждешь? Или боишься? Что-то случилось? Агнес не отвечала. Просто стояла и молчала, теребя несчастный альбом. Ветерок с парковки, горячий, как дыхание печки, шевелил ее волосы, заносил на лицо тонкие пряди. Она их не убирала. Смотрела куда-то мимо Юджина, в сторону рядов машин, и в ее темных глазах, в этом молчании, было что-то такое, от чего у Юджина внутри все сжалось и похолодело, несмотря на тридцатиградусную жару. Ветер трепал ее волосы, а она все молчала. Юджин уже открыл рот, чтобы спросить снова — громче, настырнее, потому что это молчание было хуже любых слов, — но Агнес наконец подняла на него глаза. — Меня... пригласили, — сказала она буднично, будто речь шла о походе в тот же «Книжный червь». — Завтра. В кино. Юджин моргнул. Потом еще раз. Информация доходила медленно, сквозь жару и шум в голове. — В смысле пригласили? — переспросил он, выпрямляясь и забыв о том, что спина прилипла к раскаленному металлу. — В смысле как пригласили? Типа... на свидание? — Ну да, — Агнес пожала плечом. Одно. Второе осталось на месте, прижатым к альбому. — Наверное, это так называется. Юджин сделал шаг вперед. Потом еще один. Теперь он стоял прямо перед ней, загораживая солнце, и тень от него упала на лицо Агнес длинным прохладным пятном. — Кто? — выдохнул он. — Просто мальчик один. — Просто мальчик один? — Юджин повысил голос и тут же осекся, оглянувшись на пустую парковку. Никого. Только плавящиеся машины и чайка на столбе. — Агнес. Агнес Деммиль. Ты сейчас серьезно? Ты говоришь мне «просто мальчик один», после того как я тебе тут про Пагсли, про детей, про всё? Я, может, тебе не брат, но я твой друг. Самый близкий, который есть. И я имею право знать. Кто он? Откуда? Как звать? Сколько лет? Где учится? Чем дышит? Какие у него намерения? Где его родители работают? У него машина есть? — последний вопрос вырвался сам собой, и Юджин понял, что это уже перебор. Агнес смотрела на него с тем самым выражением, которое появлялось у нее, когда он пытался разбираться в оттенках ткани. «О господи, какой же ты дурак». — Юджин, — сказала она ровно. — Ты сейчас звучишь как наседка. — Я не наседка! Я… я ответственный! — возмутился он. — Пагсли спит, значит, отвечаю за тебя я. Ты живешь с нами, потому что сама не можешь, и это нормально, но это значит, что я за тебя отвечаю. Так что давай, колись. Имя. — Уильям. — Уильям, — повторил Юджин, пробуя имя на вкус. — Уильям. Уильям? Ну… нормальное имя. Дальше. Сколько ему лет? Агнес замялась. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, но Юджин эту долю уловил своим профессиональным чутьем воспитателя, которое засекало ложь в любой форме, даже самую невинную. — Пятнадцать, — сказала она. Тишина повисла между ними такая густая, что хоть ложкой ешь. Чайка на столбе каркнула и улетела, будто предчувствуя бурю. — Сколько? — переспросил Юджин. Голос сел на октаву. — Пятнадцать, — повторила Агнес тверже. И добавила, глядя куда-то в сторону: — Ему пятнадцать, Юджин. Это не преступление. — Не преступление? — Юджин взмахнул руками, едва не задев пакет с продуктами, торчащий из открытого окна машины. — Агнес, тебе двадцать три! Двадцать три, мать твою… то есть, прости Господи, двадцать три года! А ему пятнадцать! Это… это… — Это восемь лет разницы, — перебила Агнес спокойно. — Восемь, Юджин. Не семнадцать и не двадцать семь. Восемь. — Ах, восемь! — Юджин заходил кругами вокруг нее, как пес, который учуял кота и теперь не знает, то ли лаять, то ли бежать. — Восемь лет! А в эти восемь лет входит то, что он школу, наверное, еще не закончил? Он в девятом классе, Агнес? В десятом? Скажи мне, в каком он классе? — В девятом, — тихо ответила она, глядя куда-то вниз, на плавящийся асфальт. Юджин остановился. Посмотрел на небо, такое белое от жары, что глаза резало. На столб, с которого улетела чайка. На свои кроссовки, которые медленно плавились на раскаленном асфальте. Потом снова на Агнес. — В девятом классе, — повторил он мертвым, совершенно пустым голосом. — Он в девятом классе, Агнес. У него там, наверное, переходный возраст, экзамены скоро, первая любовь к однокласснице с косичками. А ты… ты взрослая женщина. Ты вышиваешь крестиком сложные картины. Ты читаешь книжки, в которых я ни черта не понимаю. Ты… — Я что? — Агнес вдруг вспыхнула. Глаза ее блеснули — то ли от слез, то ли от злости, то ли от всего сразу. — Я должна сидеть и ждать, пока кто-то одобрит мою жизнь? Ты с Пагсли вообще встретились, когда тебе было четырнадцать, а ему шестнадцать. И ничего. Никто не сказал ни слова. Никто не назвал тебя преступником. А вы вместе до сих пор. Юджин открыл рот. Потом закрыл. Потом открыл снова. Слова застряли где-то в горле, потому что она была права. Черт возьми, она была абсолютно права. — Это… — начал он и осекся. — Что? — Агнес шагнула к нему. Теперь они стояли почти вплотную, и Юджин видел каждую ресницу, каждую дрожащую складочку у ее губ. — Что — это? Четырнадцать и шестнадцать — это нормально? А пятнадцать и двадцать три — это преступление? Где граница, Юджин? Кто ее проводит? — Это другое, — выдавил он наконец. — Мы были почти ровесниками. Два года разницы. А у вас… — Восемь, — кивнула Агнес. — Я умею считать. Но когда вам было четырнадцать и шестнадцать, вы тоже были детьми. Ты был ребенком, Юджин. И Пагсли был ребенком. И вы как-то справились. Вы выросли вместе. Вы стали друг для друга всем. Почему ты думаешь, что у меня не может быть такого же шанса? Юджин молчал. В голове у него все смешалось в один большой горячий ком: Пагсли, спящий дома в остывшей постели, Пагсли, каким он был в шестнадцать — неуклюжий, серьезный, с вечно нахмуренными бровями и руками, которые не знали, куда деться. Их первое свидание в парке. Первый поцелуй под дождем. Первая ссора из-за дурацкой видеоигры. Они правда были детьми. И правда выросли вместе. — Я не думаю, что у тебя не может быть шанса, — сказал он наконец тихо. — Я боюсь, что ты обожжешься. Что он — это просто мальчик, которому нравится взрослая девушка, потому что это красиво и запретно. А ты — это ты. Ты не умеешь просто так, Агнес. Ты если влюбляешься, то с головой, до самого дна. А он… он через полгода может заинтересоваться одноклассницей, с которой вместе химию учит. Агнес отвела взгляд. Снова уставилась куда-то в сторону, на ряды машин, на дрожащий от жары воздух. — Может быть, — сказала она тихо. — А может быть, и нет. Ты не знаешь. Я не знаю. Никто не знает. Но если я буду сидеть и бояться, что обожгусь, я так и просижу всю жизнь в вашей квартире, вышивая крестиком и читая чужие книги. Юджин смотрел на нее и видел то, чего не замечал раньше: как она кусает губы, когда волнуется, до крови почти, как теребит несчастный край альбома, загибая и разгибая уголок, как прячет глаза, потому что боится, что он увидит в них слишком много. И еще он видел, что она боится. Не его. Не Уильяма. А себя. Своего одиночества, своей тяги к чему-то, чего у нее никогда не было — к легкому, простому, бездумному. И еще он видел, что она права. Черт возьми, она права. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Ладно. Агнес подняла на него удивленные глаза. — Что — ладно? — Ладно, иди в свое кино, — устало сказал Юджин. Он провел рукой по лицу, стирая пот, усталость и остатки праведного гнева.