Нити расстояния

Лёша проспал почти тридцать часов. Десять — в доме, пока Кокошка не начал отбивать пол своими костлявыми пятками. Остальные — уже у себя, в кровати, проваливаясь в сон, больше похожий на выключение. Нейролептики всегда работали безотказно. Лучше всего — против тревоги, бессонницы и мыслей, которые не затыкались ни днём, ни ночью. В те моменты, когда тяжесть в груди становилась такой невыносимой, что продолжать её носить было выше его сил, достаточно было лишь потянуться в карман, и решение наступало неизменно. Ему хотелось хотя бы на миг ничего не чувствовать. Не знать. Выпасть из жизни в те моменты, когда мир начинал давить со всех сторон так, что дышать становилось тяжело, и вместе с этим перестать ощущать липкое, тошнотворное одиночество, которое поднималось изнутри и заполняло всё пространство вокруг. Лёша возвращался к препаратам снова и снова, прекрасно понимая, насколько это опасно и к чему в итоге может привести. И, если быть честным, разрушать себя ему было отчасти приятно. Он знал цену. Знал побочные эффекты. Знал, что идёт по тупиковой дороге, с которой в какой-то момент уже не получится свернуть. И всё же давно научился врать лечащему врачу, уверяя его, что таблетки помогают и идут на пользу, лишь бы снова получить рецепт. Эффект нравился слишком сильно, чтобы так просто от него отказаться. Окончательно придя в себя и приняв тёплую ванну, Лёша решил попробовать записать фрагмент трека, над которым начал работать совсем недавно, заодно проверить новый свет для стримов. Основной верхний свет был ему чужд, он всегда казался слишком резким и мёртвым. Поэтому Лёша использовал всё, что позволяло иначе чувствовать пространство: настенные светильники, гирлянды, торшеры. В его квартире этого было с избытком, самых разных форм и оттенков. Всё ради того, чтобы ловить приятную атмосферу, подстраивая её под настроение и звук. Наконец комната залилась холодным сиянием монитора. В этом свете всё выглядело слегка ненастоящим, как декорация, собранная второпях. И именно среди этой искусственности он заметил реальность. Экран телефона вдруг мигнул. Лёша нахмурился и только тогда понял, что всё это время звук был выключен. Эксайл: «Эй, я отправил тебя спать ещё вчера утром. Ты всё ещё спишь?» Сообщение пришло ещё вчера. Следом свежее. «Я заказал тебе поесть. Как проснёшься, проверь у входной двери. Пожалуйста, как увидишь это, напиши, что с тобой всё норм». В подъезде и правда стояли два пакета с доставкой. В нос ударил густой, аппетитный запах жареной картошки со специями и мяса. Идеальное сочетание после похмелья. Лёша: «Всё нормально и спасибо за обед. Ты, как всегда, выручаешь меня, Илюха». Следующим шагом Лёша вышел из диалога и окинул взглядом непрочитанные сообщения. Взгляд моментально зацепился за знакомое фото в кружке, и рука машинально потянулась к нужному месту на экране. Саша: «…Хотел извиниться за то, что наговорил тогда в супермаркете. Потом долго думал об этом и понял, что просто сорвался на тебе. Сейчас не могу рассказать, что у меня происходит, правда. Но обещаю, как только разберусь, всё тебе объясню». Лёша не сразу понял, что перестал дышать. Супермаркет. Проблемы. Снова извинения? Разве он не извинялся тогда ночью в доме? Лёша видел его будто наяву, в бледном свете луны. Видел, как шевелились его губы, как касались кожи тихими, почти невесомыми прикосновениями. Это было. Он помнил это слишком отчётливо, чтобы сомневаться. Экран поплыл. Лёша медленно опустился на пол и прислонился спиной к бортику кровати. Пальцы начали неметь, слишком знакомо, слишком вовремя. Холод поднимался снизу, неторопливо, как будто тело решало, с чего правильнее начать выключение. Лёша: «Это я виноват, я тогда в доме не дал тебе нормально поспать. Хотя пойму, если ты сейчас жалеешь о том, что случилось. Просто я правда был рад, что ты был рядом. Надеюсь, ты смог нормально отдохнуть дома». Лёша не отрывал взгляда от экрана и вновь вскочил на ноги. Тёплый синий свет поглощал его силуэт, отражал шаги из стороны в сторону, подчёркивал острую линию челюсти, сжатой от волнения. Станет ли Саша делать вид, что ничего не было, игнорировать или, может, вовсе разозлится? Внизу экрана то появлялись три точки, то исчезали, каждый раз оставляя после себя короткую, болезненную пустоту. Лёша замирал, будто если не моргнуть, сообщение всё-таки придёт. Саша: «Я не понимаю, о чём ты говоришь. Я не стал ночевать в доме. Ты снова ходил во сне?» Ещё одно сообщение сразу следом, будто контрольный в голову. Саша: «Я так и знал. Когда мы готовили на стриме, было видно, что ты как будто не с нами. Я наблюдал за тобой и сразу понял, что ты снова вернулся к тем таблеткам». «Ты же поклялся мне больше их не принимать». Лёша моргнул. Раз. Другой. Он резко вышел из чата и открыл диалог с Ильёй. Лёша: «Илюх, слушай, я, кажется, перепил на Новый год, и мне показалось, что ночью ко мне в комнату кто-то заходил из пацанов. Ты никого не видел или не слышал?» Пауза. Потом голосовое. Белый треугольник застыл на экране как предупреждение. В груди сжалось остро и неприятно с тем самым предчувствием, когда ты уже всё понимаешь, но всё ещё надеешься ошибиться. Сообщение заиграло. Илья: «Не, насколько я знаю, к тебе никто не заходил. У тебя что-то пропало? Ты же помнишь, как мы стояли в зале, когда почти все уже разъехались? Кокошка спал в дальней, я был в соседней с Парадеевичем. Он сначала собирался остаться, но потом сказал, что понял, что просто не уснёт здесь, и поедет спать домой. Я его проводил до машины. Мы к тебе вообще не заходили. Но когда я возвращался по коридору, то слышал, что ты с кем-то разговариваешь. Подумал, что по телефону, потому что второго голоса вообще не было слышно. Слушай, я немного переживаю, если тебе…» Телефон, не блокируясь, летит в стену, и голос Ильи обрывается на полуслове. Саша не уходил от него той ночью. Он никогда и не приходил. Лёша рванулся с пола и мир дёрнулся вместе с ним. Одним лишь махом руки он сметает с тумбы всё, что на ней было: кружку, зарядку, бумаги. Всё с грохотом рассыпалось по полу, будто материальные вещи больше не имели никакого значения. Следом полетели новый свет и штатив с камерой, стол резко дернулся под ударом кулака, а вместе с ним вырвался наружу внутренний крик, который не давал покоя. С полок посыпались плакаты, фотографии с ребятами, новогодняя гирлянда, а блестящие дорожки медленно скатывались по щекам, оставляя следы на коже, словно память о том, что больше не вернуть. Мир перед глазами расплывался, всё смешалось в одно ощущение пустоты и боли, и он отчаянно хотел уничтожить всё, что видел вокруг. Если внутри всё ломается — вокруг тоже должен остаться только пепел. Среди хаоса и разрухи в квартире Лёша сполз обратно на пол, уткнувшись лбом в колени, ощущая себя единственным живым в этом пространстве. С тяжёлым дыханием он надеялся, что соседи не вызвали полицию, ведь видеться с кем-то сейчас было бы последним, на что он мог бы решиться. Но где-то глубоко, под страхом и злостью, медленно поднималось липкое и неотвратимое осознание: ему всё-таки придётся рассказать о случившемся, о том, что снова попал в ловушку собственного сознания. С родной матерью он никогда не говорил по душам — она умела говорить только с Богом. Психолог стала для него тем, кем не смогла быть мать: человеком, которому можно открыть всё и не бояться, что услышат неправильно. И понимание этого больно ударяло по груди, ведь скоро придётся снова приползти к ней, снова положиться на её терпение и снова молить о помощи, чтобы боль хотя бы немного отступила.

***

Встреча проходила в закрытом клубе в самом центре города. Саша никогда раньше не бывал в таких местах, поэтому чёрный смокинг непривычно облегал его грудь, а галстук слегка сдавливал шею. Двое охранников в идеально выглаженных костюмах вели его по длинному коридору, и с каждым шагом сердце билось всё быстрее. Наконец он оказался в огромном зале с высокими потолками и бархатным красным ковром, который словно поглощал звук шагов, придавая каждому движению особую тяжесть. Шикарные торшеры, расставленные на круглых столах, почти единственные источники света, мягко отбрасывали сияние на отполированные поверхности. Официанты скользили между столами, словно тени, тихо переговаривались и невзначай поглядывали на него, а лёгкий запах сигарет смешивался с ароматами дорогого алкоголя и кухни, доносившимися из-за кулис, и создавали особое ощущение закрытого, почти сакрального пространства. В центре зала стояла трансформирующаяся сцена, о которой ходили легенды: по слухам таких только несколько в стране, и она могла превращаться от камерной площадки для вокалиста, до ринга для боёв. Сашу вели мимо неё прямо через центр зала, и он мгновенно понял, что это была часть шоу — гости, рассаженные в полумраке за столиками, могли рассмотреть каждую его черту, каждое движение. Он чувствовал на себе скользящие взгляды, словно пытающиеся проникнуть под кожу, а неприятное чувство дежавю ползло невидимой змеёй ужаса по его спине, но парень внутренне успокаивал себя и пытался убедить, что в этот раз всё будет в порядке. Он оказался здесь по приглашению одного из знакомых Куертова. Предложение выглядело почти подарком судьбы: согласившись, он мог сделать несколько шагов к своей мечте разом, перепрыгнуть через месяцы, а может и годы пути. Ради этого он был готов на многое. И, как тогда казалось, даже на всё. Когда надзирающая власть добралась и до стримеров, а человеком для переговоров от их сквада назначили Влада Куертова, стримы больше не были местом, где можно дурачиться, говорить первое, что приходит в голову, смеяться слишком громко, злиться слишком искренне. Появилась невидимая рамка, тонкая, но ощутимая, как стекло, к которому прижимаешься лбом и не сразу понимаешь, почему больно. Им не сказали прямо, что теперь нужно быть другими. Это чувствовалось между строк, в формулировках договоров, в рекомендациях, в «просьбах», которые звучали слишком официально, чтобы быть просьбами. Нужно было показывать пример. Быть взрослыми. Осознанными. Осторожными. Не давать «неправильных» реакций, не поднимать «неудобных» тем, не говорить лишнего. Их не ограничивали открыто — их приручали. Для кого-то из ребят это стало всего лишь новой дисциплиной — неприятной, но вполне выносимой. Саша же очень быстро понял, что для Лёши все эти новые правила обернулось настоящей пыткой. Тревога, и без того жившая в нём фоном, теперь получила бесконечный источник подпитки. Лёша начал прокручивать в голове каждую фразу ещё до того, как произнести её вслух. Следил за мимикой, за интонацией и тем, как держится в кадре. Любая мелочь могла показаться ему ошибкой. И наблюдать за этими изменениями со стороны для Саши было не менее тяжело. Блондин и сам давно перестал чувствовать себя свободно во время стримов. Вместо этого его не покидало ощущение, будто он находится под микроскопом — где любое движение, любое слово могут рассмотреть слишком внимательно и понять слишком неправильно. Самое отвратительное было не в правилах. А в ощущении, что за тобой постоянно наблюдают. Что тебя оценивают не как человека, а как инструмент. Что ты больше не принадлежишь себе полностью — часть тебя теперь принадлежит системе, которая следит, анализирует, делает выводы. Мысли оборвал резкий свет ламп, слишком яркий после привычной полутьмы. Контраст резанул по глазам и на мгновение выбил из раздумий. Его усадили в кресло почти механически, как безвольную куклу. Всё уже сделали за него. — Я слышал, что на данный момент ты не против подзаработать и тебе нужны немалые деньги, чтобы открыть ресторан в Москве. Это правда? — Да, но о деталях и партнёрах я пока говорить не хочу. Это для вас ненужная информация. Саша пытался смотреть мужчине в глаза, но это было не просто. У человека, что сидел напротив, был неимоверно тяжёлый взгляд. К тому же в комнате стоял резкий запах сигарет и дыма, который только усиливал ощущение строгости и власти. — Расслабься, Саша. Я всего лишь хочу познакомиться с тобой, узнать из какого ты теста. Слышал, ты раньше занимался тхэквондо — это хорошо, — мужчина улыбнулся, но его взгляд оставался хищным. — У меня для тебя есть серьёзное предложение. Саша кивнул, ощущая, как внутри пробегает холодок интереса. — Для этого я здесь. Мой друг сказал, кто вы, и, если бы я не хотел познакомиться, тоже не сидел бы здесь. Хотя признаюсь, что обычно я не участвую в подпольных схемах. — Это не совсем подполье, друг, — делая жест рукой, приглашая присесть ближе. — Мы устраиваем закрытые турниры по смешанным единоборствам. Без афиш, без анонсов в интернете, как любят стримеры. Всё строго для избранных. В нашем клубе только серьёзные люди и высокие ставки. — И почему именно я? — Саша слегка нахмурился, прислушиваясь к словам, но старался сохранять спокойствие. — Ты довольно известен, у тебя расчётливая, холодная манера, которая зацепила некоторых наших спонсоров. Они готовы заплатить любые деньги, чтобы увидеть тебя здесь. Ходят слухи, что в интернете ты побеждаешь во всём, поэтому им интересно понаблюдать за тобой в этом амплуа. А твоя база в спорте даёт преимущество в ногах, скорости и точности ударов, что делает моё предложение ещё более обоснованным. Саша глубоко вдохнул, сердцебиение чуть ускорилось, но волнения в лице не отразилось. — А если в какой-то момент я решу уехать? — Значит слухи не врут. Ты планируешь оставить здесь только бизнес? Организатор хищно улыбнулся, прищурившись, словно ожидая подтверждения своих слов, но услышал лишь тишину. Тем не менее сразу продолжил: — Не беспокойся, мы проводим подобные мероприятия и за рубежом, и ты сможешь всегда подзаработать. Уже провели пару боёв в Дубае и планируем новые. Публика там другая, они могут дать больше и при этом часто требуют меньше, поэтому мы сделали правильный выбор, когда вышли на этот рынок. Саша слегка улыбнулся, внутри поднимался холодок тревоги. Воспоминания о том, как его близкие реагируют на риск и опасность, проносились перед глазами, вызывая сжатие груди. Он понимал, что скрыть это будет сложно, что правда рано или поздно вылезет наружу, и тогда он столкнётся с упрёками, разочарованием или даже страхом в глазах того, кто ему дорог. Мысль об отказе мелькнула слишком быстро, чтобы за неё можно было зацепиться. Отпустить эту возможность он не мог. Почему-то именно сейчас в памяти всплыло воспоминание о Лёше на ринге. Тот момент, когда всё пошло не так. Удар, резкий вдох и тишина, в которой стало ясно, что он не дышит. Саша помнил, как тот сорвался с места и оказался рядом почти мгновенно, как упал к его ногам, задыхаясь от ужаса и повторяя, что он не дышит, что с ним что-то не так. Он помнил собственный ступор. Как тело отказалось слушаться, как разум отказывался верить в происходящее. Тогда впервые накрыла глухая, разъедающая ненависть к себе и горькое осознание собственной глупости. Блондин прекрасно знал, что Лёша был недостаточно силён и не готов к такому риску, и всё могло закончиться куда хуже. Но даже понимая это не остановил его. И позволил этому случиться. Саше вдруг стало интересно, как Лёша отреагирует сейчас. На то, как с ними жестоко играла судьба и поменяла местами. Отчасти эта мысль щекотала его любопытство, и ему захотелось увидеть его среди зрителей. Что он подумает, если узнает, что Саша согласился? Удивится ли, увидев его на ринге или возненавидит, узнав его истинную причину быть там. — Хорошо, давай так. Один бой для пробы, без обязательств. Один выход, три раунда. Мы закрываем вопрос с деньгами, а за формальности можешь не бояться. Перчатки, капа, спортивная одежда — всё будет организовано специально для тебя. Саша слегка улыбнулся, но в глазах оставалась осторожность и внутреннее напряжение. Он прекрасно понимал, что подобные предложения не повторяют дважды. — Формальностей я не боюсь, — сказал тихо, почти себе, — боюсь лишь того, что мне может понравиться. Мужчина вальяжно откинулся назад, улыбка на лице казалась почти тёплой, но взгляд оставался хищным. Саша же выпрямился, ощущая одновременно напряжение и азарт. Он знал, что нужно быть осторожным с новыми вещами для себя, ведь если чем-то увлечётся, не отпустит, пока не изучит до конца. Но выбор уже сделан, и расплачиваться за него придётся только ему. В таких местах шаг назад редко прощают, а те, кто однажды выходит на ринг, не всегда имеют право однажды с него уйти.

***

В кабинете психолога место, где обычно сидят пациенты, казалось Лёше слишком тесным, поэтому он лёг спиной на пол, согнув ноги в коленях, и смотрел в потолок немигающим взглядом. Блики солнца отражались в хрустальной люстре и рассыпались по потолку светлыми пятнами, медленно скользя и переплетаясь между собой. Ирина Валерьевна сидела в кресле напротив. Как всегда собранная, спокойная, готовая принять его без записи. Эта неизменность была, пожалуй, единственной стабильной вещью в его жизни. Она не начинала разговор сразу. Знала, что Лёше сначала нужна тишина. — У вас разбиты руки, — тихо начала она. — Хотите поговорить об этом? Лёша не отвечал. Его дыхание было ровным, но внутри всё стягивалось тугим узлом. — Как часто случаются галлюцинации, о которых вы только что рассказали? — продолжала психолог. — Раньше вы о них не упоминали. Что-то изменилось? — Раньше, — сказал он почти шепотом, — я думал, что это отличный выход. Если не могу быть с ним в реальности, то найду способ видеть его иначе. Мне становилось легче, и ребята это чувствовали по моему поведению. А Сашу я мог видеть и не ощущать ту боль, что была прежде. — Вы всё же не смогли рассказать ему о своих чувствах? — Ни за что, — резко, с горечью. — Это для меня равно смерти. Я его потеряю, я в этом уверен. И к тому же у него есть девушка. — Значит, вы решили, что нейролептики — это выход? Но насколько я знаю, при правильной дозировке они не вызывают галлюцинаций. Лёша закрыл глаза. — Я превышал дозу намеренно. И запивал алкоголем, — глубоко вдохнув, будто собираясь с силами. — Нужный эффект удавался всего пару раз за годы. Я пытался научиться контролировать это, но не смог. Самое страшное — в момент действия все видения казались абсолютно реальными. Я верил в них, словно они происходили наяву. — И всё же вы возвращаетесь в реальность, осознаёте, что это иллюзия. И те мучительные чувства, что вы испытываете, лучше, чем не видеть вашего друга вовсе? — её голос был мягким, почти невесомым. Лёша кивнул, не открывая глаз. — Но теперь я боюсь, — прошептал он, — если продолжу, моё тело окажется в психиатрической клинике, а разум навсегда застрянет не здесь, а там… с ним. И меня пугает, что эта мысль больше не кажется мне сумасшедшей. Пауза. Кабинет наполнился звуком его собственных мыслей, стучащих по стенам. — Я хочу предложить вам одну мысль, — сказала психолог осторожно, будто касаясь тонкой струны. — Что если Саша в ту новогоднюю ночь был воплощением вашего внутреннего «Я», вашим внутренним голосом, который озвучил то, что вы сами боитесь осознать, приняв облик любимого человека, чтобы смягчить... осознание? Лёша резко открыл глаза. — Да. Он сказал, глядя мне в глаза, — голос срывался, — что причиняет мне слишком много боли. Что не даёт мне жить спокойно. Ирина Валерьевна замолчала. Видела, как грудь его тяжело поднимается и опускается, как будто её прибили к полу. Взгляд метался по потолку, словно видел там что-то настоящее, что только он мог различить. — Я знаю, что вы скажете, — хрипло произнёс Лёша. — Вы попросите меня больше не принимать те препараты, который выписал мне психотерапевт. Но я не смогу. Даже если я сойду с ума, даже если застряну там, где кроме него никого не будет. Я готов принять риск. И даже если больше никогда не увижу лиц своих близких, не смогу посетить места, которые любил. Если вся моя жизнь будет сосредоточена в глазах человека, которого я так долго и сильно люблю… Это не будет для меня проклятием или наказанием. Это будет то, чего я так сильно хочу. Он замолчал, и тишина за его спиной стала почти материальной. Психолог ответила молчанием. В этой тишине она ясно поняла: он не пытается убежать от реальности. Он уже выбрал другую — ту, в которой не так больно дышать. Это было страшнее любых галлюцинаций, зависимостей и диагнозов. С этим нельзя спорить логикой. Нельзя объяснить, что «это не настоящее», если для него именно там настоящее, а здесь лишь место, где он страдает. Она видела такое раньше — в других формах, с другими причинами, но с тем же итогом: человек постепенно перестаёт считать реальный мир обязательным. Перестаёт за него держаться. Не из-за слабости, а потому что внутри появляется что-то, что по ценности перевешивает всё остальное. И сейчас это «что-то» внутри него носило имя. Самое тяжёлое было в том, что Лёша не звучал как человек в бреду. Он рассуждал трезво, осознанно. Он понимал риски, понимал, что делает, и всё равно выбирал это. Спокойно. Почти буднично. А это означало одно: он не борется с иллюзией. Он к ней стремится. Психолог смотрела на него и думала о том, как парадоксальна психика: она может так изощрённо защищать человека от боли, что в итоге начинает защищать его от самой жизни.