Нити расстояния

Тёплая осень трёх месяцев назад. — Та блин, очередные инструкции от Куертова, разве не знаешь? — ответил Фрама, скрестив руки на груди и опустился на ближайшее свободное место. В центре комнаты стоял массивный стол, заваленный объективами камер, ноутбуками с ещё не смонтированным материалом, картами памяти и листами с набросками. Стены были увешаны распечатанными артами и забавными фотографиями ребят. Каждый, кто попадал в это помещение, ощущал живую, плотную атмосферу творчества и лёгкого беспорядка. Но для некоторых это помещение считалось вторым домом. — Костюм-тройку хоть не заставили напялить, и на том спасибо. Ребята собрались в офисе перед важным мероприятием, на которое их пригласили всем составом. Инициатива встретиться заранее исходила от Куертова, ведь контингент, который должен был составлять около восьмидесяти процентов гостей, был далёк от блогеров и стримеров. Экономический форум собирал крупнейшие торговые марки страны, влиятельных бизнесменов с семьями и, пусть в меньшем количестве, но и представителей власти. — Да, давай не рассказывай нам, деревенщинам, Куертов. Мы же, естественно, не понимаем, как вести себя рядом с такими высокопочтенными, как ты и Эксайл. — Я не шучу, ребят, — резко оборвал он. — Для всех нас будет лучше, если хотя бы один вечер никто не будет прикалываться или вести себя странно. И, пожалуйста, никаких гейских шуточек и подобного поведения. Куертов медленно перевёл взгляд на одну парочку и задержал его дольше, чем требовалось, позволяя тяжёлой паузе между ними сказать куда больше, чем могли бы любые слова. Кореш и Парадеевич стояли поодаль от остальных, едва касаясь друг друга плечами, и молча слушали, как друзья обсуждают предстоящее мероприятие. Вокруг звучали голоса, кто-то спорил, кто-то предлагал идеи, но для них всё это будто существовало на втором плане, размытым фоном, не требующим участия. Ещё три месяца назад они были друг для друга самыми близкими людьми — теми самыми «не разлей вода», о которых говорят без тени сомнения. Как однажды метко сказал Гориллыч: «это был один человек, но с разными лицами». Их праймовый 2021 всё ещё длился, не давая поставить точку, и казалось, что этому ощущению родства не будет конца. Связь между ними ощущалась почти физически — плотная, живая, будто воздух вокруг них становился гуще, когда они оказывались рядом, и разрушить её, казалось, не под силу ничему. В последнее время они стали похожи на две части одного целого со своими секретами, шутками и подколами, понятными только им двоим. Некоторым из сквада даже начинало казаться, будто они постепенно отдаляются от остальных. Их взгляды, мимика, жесты считывались только между ними, оставляя остальных по ту сторону невидимой границы. Это был самый устойчивый эмоциональный период в жизни Лёши. В их компании всё уверенно шло вверх, одно шумное интервью сменяло другое, новая девушка, нужда во встречах с психологом ставала всё меньше, график съёмок расписан на месяцы вперёд, и в этом плотном, насыщенном ритме Саша по-прежнему оставался его лучшим другом. Самым близким человеком, на которого можно опереться в любой момент и ни на секунду не усомниться. Именно ему Лёша писал сразу, как только открывал глаза по утрам, ещё не успев толком проснуться, и его сообщения читал последними перед тем, как снова закрыть их. Эти короткие переписки, иногда бессмысленные, иногда важные, стали чем-то вроде тихого ритуала, создающего ощущение устойчивости, постоянства и безопасности в мире, который всё время куда-то мчался. Тревога и бессонные ночи на время отступили, утратили прежнюю власть и затаились где-то глубоко внутри, позволяя Лёше впервые за долгое время дышать полной грудью. Саша же заметил, как менялся Лёша, когда не принимал препараты от тревоги, становился живее и более настоящим, и поэтому попросил оставить их. Лёша поклялся уверенно, без малейшей доли сомнений, ведь был уверен, что сможет жить без них дальше. Ведь он не просто отдыхал, когда Саша был рядом. Он лечился им. Заполучить их обоих в одном ролике ощущалось как выиграть в лотерею. Просмотры, отклики, нарезки гарантированно разлетались по рекомендациям, а затем и по всему интернету. Соревновательный азарт Парадеевича заставлял болеть за него, что бы он ни делал в кадре, а юмор Кореша и его харизма умудрялись рассмешить даже закоренелого сноба. Та самая химия между ними перетягивала всё внимание на себя и не отпускала, сколько бы людей ни было в кадре. Это был головокружительный успех. Но чтобы удержать охваты, известность и превратить их в доход, в какой-то момент пришлось подстроиться под возникшие новые правила, которые всё сильнее давили не только на их поведение, но и на них самих. — Вы думаете, я шучу, придурки? Мы должны произвести впечатление серьёзных людей, которым можно доверить самые крупные рекламные проекты. Бренды должны быть уверены в нашей безупречной репутации и понимать, что, сотрудничая с нами, их репутация останется такой же чистой. — То есть если я пущу газку в бокал с шампанским какого-то бизнесмена-тракториста, хочешь сказать, что он не даст нам на рекламу для дрифта ничего из своего репертуара? Влад коротко фыркнул, резко выпустив воздух через нос, будто услышанное оказалось слишком нелепым, чтобы удостоить это полноценной реакцией. — Бред, не может быть такого. Куертов нас запугивает, как всегда, — отзывается Кореш, поддерживая общий тон подколов. — Там есть правила, люди создавали правила, и их нужно придерживаться! Боже, что такой серьёзный человек, как я, делает с вами. — Парень всё же сдаётся, забирает свою кожанку и первым выходит из помещения. — Если что, я пытался спасти ваши жопы как мог. — Поехали, ребят. А то все канапешки съедят без нас. Оставив машины в подземном паркинге, ребята поднялись на тридцатый этаж одной из самых высоких башен города. Два этажа были полностью отданы под выставку, соединённые широкими нависающими балконами. Огромные экраны с презентациями мигали холодным светом, заполняя пространство информационным шумом и создавая ощущение футуристической галереи. За стеклянными панелями вечерний город рассыпался тысячами огней, отражаясь в блестящих полах и стенах, только усиливая чувство масштаба. Некоторые люди двигались по залу среди экспонатов и разработок, будто по паркету собственного мира — уверенно, легко, с лёгкой улыбкой и привычной грацией, которую невозможно было подделать. Для кого-то это было естественно, почти инстинктивно, ведь каждый жест, каждая реплика создавали впечатление силы и контроля. Саша стоял в стороне, держась спокойно. Его глаза бегали по залу, считывая детали, ловя слабые стороны и возможности. Ему было интересно наблюдать, оценивать людей, но не более. Среди подобных людей Парадеевичу не нужны были дружеские разговоры, лёгкие флирты или пустые улыбки. Он хотел бы только сухой бизнес, сделки, поскорее получить деньги за проделанную работу и не соприкасаться слишком близко с этим миром толстых животов. Забрать, закрыть вопрос и уйти, пока светская суета и фальшь не затянули его в свои сети. Ведь лицемерие и устаревшие взгляды считывались у каждого человека в зале даже издалека. Лёша стоял неподалёку, но мир вокруг давил на него всем телом, поэтому ему постоянно хотелось выйти на свежий воздух. Смех, разговоры, движение толпы — всё сжимало грудь, как тяжёлый свинец. Он пытался улыбнуться, натянуть маску веселья и пытался вовлечься в диалоги, но слова застревали, а голос звучал чуждо. Боковым зрением парень наблюдал за Владом и Фрамой, которые о чём-то переговаривали с владельцами Яндекса, пытался перенять их лёгкость и деловой тон голоса, но все попытки казались тщетными. — Ты знаешь, скажу честно, мне никогда не нравились такие места, — Саша передаёт Лёше открытую бутылку безалкогольного пива, тот делает большой глоток и возвращает обратно. — Мне тоже. Не люблю, когда слишком много людей, — оба оперлись о стену, снова касаясь плечами, ощущая эту маленькую точку безопасности посреди шумного зала. — Не только из-за толпы. Эти люди, — замедляясь и словно пробуя каждое слово на вкус, — они совсем другие, и я не могу представить, о чём с ними говорить более пяти минут. — Да, я знаю. Ты не умеешь притворяться и наигранно улыбаться, когда тебе не весело. У тебя всё всегда написано на лице, Сань. — Да? И что же у меня написано сейчас? — мурашки пробежались кожей, когда Саша наклонился немного вперёд, наблюдая за тёмными глазами напротив. — Тоже, что и у меня. Я хочу свалить отсюда. В этот момент неподалёку раздаётся чужой голос, заставляя их обоих мгновенно вернуться к реальности. Узкие глаза незнакомца пронзают взглядом, а низкий голос был слышен даже сквозь высокие басы играющей в зале музыки. — Эй, пацаны, это вы стримеры Парадеевич и Кореш? — Да, чем можем помочь? Саша включается в разговор первым, дружелюбно протягивает руку, но остаётся проигнорированным. Неужели это было сигналом презрительного отношения? — Уважаемый Сергей Васильевич, владелец этого прекрасного здания, как только узнал о вашем присутствии здесь, изъявил желание познакомиться с вами и сфотографироваться. Не уделите ему буквально пару минут? Саша вдруг оглядывается, ища глазами остальных ребят, но мужчина резко хватает его за локоть, заставляя блондина мгновенно нахмурить брови от такого наглого жеста. — Нет. Только вы двое. Ни Саша, ни Лёша больше не смеялись — улыбки сползли с их лиц, оставив в глазах обоих настороженную тень беспокойства. Отказаться сейчас значило бы выглядеть слишком грубо, особенно после слов Влада о том, что им нужно показать себя с лучшей стороны. А вдруг всё обойдётся, и им, в добавок к фото с серьёзным человеком, удастся заполучить выгодную сделку или знакомство, чтобы потом вернуться к ребятам с хорошими новостями? Когда незнакомец уводил их всё дальше от зала, к лифту, там к ним присоединился ещё один мужчина в костюме. В тесном пространстве Саша старался держаться чуть впереди и плечом прикрывал Лёшу, будто мог таким образом защитить его хотя бы от этой гнетущей неизвестности. Лёше же становилось всё хуже, тревожность сдавливала горло всё сильнее, поэтому он пытался взглядом зацепиться за любую возможность, запомнить малейшую деталь, которая могла бы им пригодиться в случае чего. Таким образом он замечает код «326», который вводит один из мужчин, перед тем как лифт трогается и начинает подниматься ещё выше. Воспользовавшись моментом, что Саша стоит перед ним, Лёша тихо пытается достать из кармана телефон и отправить сообщение в их чат, но громила сбоку, который присоединился позже, сразу же замечает странное движение, наклоняется к стримеру и говорит: — Поверь, твоя труба в ближайшее время тебе не понадобится, так что лучше убери её. Фотографироваться будете на телефон Сергея. — Извините, но в первую очередь это моя вещь. Я сам решаю, что с ней делать. Двери лифта раскрываются, и первым наружу вылетает телефон Лёши, с глухим хрустом врезаясь в серую колонну напротив и разлетаясь на мелкие осколки. Лёша едва успевает осознать произошедшее, как их уже без церемоний выталкивают в тёмные апартаменты, проводят по узкому коридору и заталкивают в странный кабинет без окон, где за столом, оперевшись всем телом, уже ждёт человек, судя по виду, тот самый Сергей. — Пытались довезти их спокойно, но мальцы решили начать брыкаться раньше времени. От одного взгляда напыщенного богача внутри поднимается густое, вязкое омерзение, которое медленно разливается по телу, сжимает каждую мышцу и оставляет в груди тяжёлый ком. Безобразное лицо со шрамом на брови, массивная туша, когда-то спортивная, теперь расплывшаяся, и медленная, презрительная улыбка. Она липкая и отталкивающая, будто расползается по всей комнате, покрывает воздух и стены своей отвратительной тенью. Мышцы Лёши напрягаются, а сердце бьётся как безумное, каждая клетка кричит об осознании того, что они в ловушке, что выхода нет. Один из телохранителей бьёт Лёшу в место под коленями, от чего тот машинально падает перед этим уродом, и сразу же помогает второму своему дружку оттащить Сашу в угол, заламывая ему руки за спиной и удерживая с усилием, пока тот отчаянно орёт на них матом и пытается вырваться. Лёша пытается подняться, инстинктивно, почти без мысли, но тот, кто стоит перед ним, нависает всем телом, как глыба, тяжелая ладонь опускается на плечо и сжимает так сильно, что в глазах начинает темнеть, сердце поднимается в горло и колени снова опускаются на холодный пол. Страх, боль и бессилие сливаются в один плотный, липкий ком, душащий изнутри, а сознание отказывается воспринимать любой звук, кроме крика Саши. — Ну здарова, красавчик. Или как зовёт тебя твой крашеный ублюдок? Знаешь, ваши отношения с ним довольно публичны, — слова незнакомца звучали тяжёлым осознанием, от которого холод пробегал где-то под рёбрами. Их выслеживали. За ними наблюдали. Их смех, их взгляды, их прикосновения — всё это кто-то сохранял и изучал с целью мести. — Я бы сказал, даже слишком, поэтому я решил пригласить вас сюда, чтобы обсудить ваше незаконное поведение. — Чего тебе нужно? — голос Саши пронзает пространство. — Оставь его. Всё, что мы делаем или говорим перед камерой, — это мои идеи, мой сценарий. Так что, если кому-то нужен виновный, смотри на меня. Саша лжёт намеренно, каждое слово выбирая с предельной осторожностью, словно держит на весах чужую жизнь, пытаясь спасти. На самом деле они никогда не планировали и не обсуждали, как будут вести себя на камеру, как улыбаться или шутить и об этом знали исключительно двое, находящиеся в этой комнате. — О, посмотри-ка, этому пидорасу ещё хватает смелости заступаться за тебя. Значит, есть за что. Но сначала поговорим с тобой, — рука с силой хватает Лёшу за волосы и запрокидывает голову назад. — Отвечай! Бугай достаёт телефон и показывает скрины с разных трансляций, где Лёша и Саша пойманы в кадре вместе. Глаза Лёши застревают на экране, и мир вокруг будто замерзает. Здесь они ещё знакомы меньше года и обедают в кафе; на следующем кадре — застыли в машине: Саша притянул его к себе, и через мгновение начнёт многократно целовать его в макушку. Лёша помнит, как смеялся тогда во весь голос, и этот смех теперь эхом отзывается где-то в памяти. В другом кадре Лёша просто целует Сашу в щёку и тут же прижимается к ней своей, потому что тянет к нему неимоверно. Потому что без Саши остаётся только пустое, гулкое пространство, в котором не за что зацепиться, нечем дышать и некуда идти. Неужели теперь преступлением стало просто любить — дышать рядом, касаться так, как тянется сердце? Неужели за это ему теперь отсчитывают последние минуты — холодно, бесстрастно, словно приговор, вынесенный без суда и права на оправдание? И если та боль, что давно жила внутри, из-за того, что он не такой, как все, медленно разъедает его изнутри, словно ржавчина, — неужели и этого миру оказалось мало, и требуется ещё глубже, ещё мучительнее, ещё невыносимее, чтобы насытиться его страданием? — Блять, ты оказался самой скучной и никчёмной букашкой, с которой мне приходилось иметь дело, — удар кулаком по челюсти в ответ на молчание, и фотографии исчезают. Инстинкт самосохранения молниеносно закрывает глаза Лёши, хотя он хотел видеть, хотел провалиться туда, где тепло, снова. — Какого хуя ты позволяешь себе целовать его в губы при всех? Ты понимаешь, сколько людей видело эту мерзость?! Ещё один кадр со стрима, где Саша не отвернулся и позволил Лёше поцеловать его. Но Лёша больше ничего не видит — ни фотографий, ни чего-либо ещё вокруг, ведь комната плывёт. — Клянусь, ты об этом пожалеешь. Я вырву тебе пальцы, которыми ты к нему прикасался, — сквозь стиснутые зубы выплёвывает Саша каждое слово. Кровь медленно стекает с уголка губ, оставляя тёмную точку на холодном полу. Боль жгучая, но ничто по сравнению с тем, что творится внутри, где страх, бессилие и ужас сливаются в одну тяжёлую глыбу. — Значит, ты запрещаешь мне к нему прикасаться? — усмешка медленно расползается по его лицу, когда он акцентирует на слове «ты». — Тогда я использую другой способ. Сейчас вы оба на собственной шкуре узнаете цену своему поведению, а потом очень убедительно сможете рассказать другим, чем такое обычно заканчивается в нашей стране! Удар в живот сгибает Сашу почти пополам, выбивает из него воздух, почти лишает возможности вдохнуть, главарь сразу же хватает с пола стеклянную бутылку у стола и с яростью обрушивает её на голову Лёши. Звон разлетается по комнате, будто треснула сама тишина. Осколки сыплются вниз, врезаются в кожу, и Лёша, пытаясь отползти, даже не замечает, как стекло, уже упавшее на пол, с каждым движением всё глубже вонзается в ладони, оставляя за собой тёплые, липкие следы, смешанные с пылью и мелкой крошкой. Приближающиеся к нему шаги главаря звучат чересчур отчётливо, слишком размеренно, и в этом ощущении неторопливой уверенности чувствуется ужас — человек знает, что ему никто не помешает и не остановит его дальнейшие издевательства. Брюнет не смотрит на свои руки, потому что смотреть туда значит признать, насколько всё реально, а всё внимание, вся сжимающаяся до боли реальность сосредоточена только на точке, где двое удерживают Сашу. Блондин больше не дёргается. Тяжело дышит, смотрит лишь на спину ублюдка в костюме, и в его взгляде нет страха или беспокойства. В этих зелёных глазах читается чистая, животная ярость. Тело Саши резко разгибается назад, и он со всей силы ударяет своим затылком в лицо бугая за спиной, слыша глухой хруст и надеясь, что его удар вдавит носовой хрящ в череп урода до самого конца. В тот же момент он ощущает, как хватка на его руках слабеет, и странное, почти нереальное чувство свободы окутывает его тело — словно его крылья наконец не скованы, и он парит, может двигаться в пространстве без преград, как ветер, ломая всё, что пытается удержать его. Не теряя ни секунды, Саша разворачивается ко второму охраннику, резким ударом ноги попадает ему в живот, хватает за волосы и с силой швыряет головой о край стены. Тяжёлое тело обмякает, падая на пол без сознания. В этот момент блондин застопорился и замирает на месте. Страх пронзил его насквозь — мысль, что мужчина мог упасть замертво, ударила неожиданно. В этот момент их главный теряет интерес к Лёше и в момент разворачивается и оказывается слишком близко к Саше, хватая за шиворот и вдавливая всем телом в стену. Ноги отрываются от пола, глаза наполняются красным, будто весь мир сжимается в этой одной, безжалостной точке. — Должен признать, у тебя неплохой удар, – его улыбка медленно растянулась, холодная и отталкивающая. — К твоему несчастью, мой опыт и сила значительно выше. Лёша слышит пульсацию крови в голове, но не слышит ни слов, ни дыхания Саши, хотя взгляд ищет его, цепляется за него. Он видит, как тот пытается вдохнуть, пытается двинуться, но огромные руки сдавливают шею, ломают сопротивление, и каждая попытка дышать превращается в невозможное усилие, оставляя внутри только боль, тревогу и полное бессилие. Когда бутылку разбивают о что-то твёрдое, стекло не рассыпается равномерно, как песок. Удар проходит по стенкам, и они лопаются первыми, потому что там стекло тоньше и слабее. А дно остаётся целым не случайно. Оно самое толстое, самое плотное, рассчитанное держать вес жидкости и давление изнутри, поэтому при ударе оно не крошится, а будто выживает. Но это «целое» дно становится куда опаснее любого осколка. По его краям остаются рваные, зубчатые кромки, неровные, острые, как лезвия, и эти края уже не гладкие, не безопасные. Они превращается в грубое, опасное оружие. Именно оно оказывается в руках Лёши, разрывая ладони, но оставляя одну цель — Саша должен снова дышать. «Почему? Почему именно ты? Среди миллионов лиц, сотен тысяч случайных прохожих и тысяч зрителей судьба выбрала мне встретить именно тебя? Почему из всего этого бесконечного человеческого шума моё сердце услышало твоё, увидело только твой взгляд и потянулось к нему так, будто знало его всегда? Похоже в прошлой жизни я сделал что-то плохое, раз в этой обречён так отчаянно и сильно любить тебя» Хватка на шее Саши внезапно ослабевает, пальцы, ещё секунду назад сдавливавшие горло, разжимаются, но тело Саши не оседает бессильно на пол. Вместо этого он опирается спиной о стену и с силой отталкивает от себя здорового урода ногой в грудь. Тот, уже теряя равновесие из-за раны в спине, валится назад, глухо ударяясь о пол. Саша разворачивается и почти наощупь находит Лёшу. Хватает его под руку, крепко, резко, не спрашивая, может ли тот идти. Просто тянет за собой, пока тело вновь постепенно насыщается кислородом. Лёша спотыкается, ноги плохо слушаются, ладони горят от стекла и крови, но Саша не даёт ему упасть, буквально вытаскивая его из этого кошмара. Они вываливаются в коридор. Дверь остаётся распахнутой позади. Внутри один лежит без сознания у стены, второй хрипит, захлёбываясь собственной кровью, а главарь, корчась на полу, пытается дотянуться до спины, где торчит рваный обломок стекла. Саша почти бежит, таща Лёшу за собой к лифту. Каждый шаг отдаётся болью, но сейчас это не имеет значения. Важно только одно — уйти как можно дальше от этой комнаты, от этих людей, от этого места, пока ноги ещё двигаются, пока они оба ещё могут бежать. Главные страхи воплотились в реальность, из которой они уже никогда не выйдут прежними. — 326. Код лифта 326, — голос Лёши дрожал. — После этого этаж парковки и лифт должен поехать вниз. — Умница, ты заметил, — с восторгом говорит Саша, ощущая, как лифт начинает движение, а сердце бьётся будто хочет вырваться наружу. — Стоп. На парковку нам нельзя. Там нас уже наверняка ждут. Саша опёрся о стенку лифта, пытаясь выровнять дыхание, но каждая попытка давалась тяжело. Пуговицы на его рубашке были сорваны, а на спине куртки оставались кровавые разводы — их не должны были видеть ни случайные прохожие, ни гости, которые могли зайти к ним на любом этаже. У Лёши ситуация выглядела не лучше: кровавые дорожки стекали по бороде и подбородку, опухшая скула пульсировала от боли, белая толстовка давно потеряла чистоту, а руки всё ещё сочились кровью из-за впившихся в кожу осколков. Каждый этаж на дисплее проносился перед глазами как шаг к неизбежной ловушке, словно лифт вёл их прямо к следующему кошмару. — Тогда куда? — почти шепчет Лёша, понимая, что любой неверный шаг может стоить им очень дорого. — Выйдем здесь, в жилом блоке, а затем найдём служебный или пожарный выход, который выведет нас на улицу. Коридор, лестница — любой путь, только не на парковку и не в холл в толпу. Нас не должны увидеть. Лифт останавливается на шестом этаже жилого блока, судя по схеме — этажи с пятого по двадцатый. Двери скрипят, открывая перед ними пустой, тёмный коридор, по бокам которого выстроились чёрные двери квартир, а в конце мерцает знак пожарной лестницы. Страх поднимается снова, сжимая грудь, смешиваясь с болью и адреналином, но ребята ни на секунду не останавливаются и устремляются к лестнице, пока в коридор не вышел кто-нибудь из жильцов. В любой момент, когда казалось, что всё идёт к чёрту, Лёша на мгновение ловил концентрацию и ощущение контроля над ситуацией. Поднимая взгляд вверх, он замечает пару камер видеонаблюдения, прикреплённых к потолку коридора, и едва слышным шепотом тут же предупреждает об этом Сашу. Бетонная лестница узкая и тёмная, каждый быстрый шаг отдаётся глухим эхом. Кровь и осколки стекла оставляют следы на ступенях, но ничто не страшнее воспоминаний о тёмных апартаментах. И вот перед ними открывается служебная дверь, ведущая на задний двор здания, усыпанный мусорными баками и строительными материалами. Они выбегают наружу, и холодный ночной воздух ударяет в лицо, словно лёгкий, спасительный толчок. Ещё немного и они смогут коснуться свободы. — Ещё буквально пара домов до парка, там есть фонтанчики, из которых можно пить. Нужно вытащить осколки из твоих рук. Заодно немного переждём и убедимся, что за нами никто не следует. Лёша где-то едва заметно кивнул, потому что даже такое простое движение давалось тяжело, будто тело больше не слушалось его и двигалось только по инерции, подчиняясь Саше, который уверенно вёл его вперёд по пустынной, почти вымершей улице. Скорее всего уже было далеко за полночь, поэтому тишину изредка прорезали только далёкие такси, проносящиеся по ночному городу, совершенно не подозревающему о том, что произошло всего в нескольких кварталах отсюда. Когда холодная вода из фонтанчика коснулась его ладоней, Лёша впервые за долгое время ощутил не боль, а странное, отрезвляющее онемение, будто вода смывала не только кровь, но и часть пережитого ужаса, и пока Саша осторожно, вынимал крупные осколки стекла из его кожи под светом фонарика Сашиного смартфона, Лёша смотрел на это так, словно всё происходило не с ним, словно он наблюдал со стороны за чьими-то чужими руками, покрытыми порезами и запёкшейся кровью. Левая ладонь поддалась быстро, но правая оказалась куда хуже: в ней сидели несколько глубоких осколков, и каждый раз, когда Саша вытаскивал очередной, Лёша чувствовал, как по коже проходит глухая, тупая волна боли, которая, тем не менее, казалась уже почти привычной на фоне всего остального. — Нужно ехать в травмпункт, здесь явно надо зашивать. — Ни за что, заживёт. Затянется быстро, как на собаке. Саша не стал спорить, не стал убеждать, только слабо, устало улыбнулся и, наклонившись, резко оторвал нижнюю часть своей рубашки, превращая её в неровный лоскут ткани, из которого тут же сделал тугую повязку для Лёшиной ладони, обматывая её аккуратно, но плотно, так, чтобы кровь наконец перестала сочиться сквозь пальцы. Подсвечивая фонариком, Саша видел на экране десятки навязчивых пропущенных звонков и, наконец, решает ответить на один из них. Лёша стоял рядом и смог услышать обеспокоенный голос Гориллыча, который что‑то тараторил без умолку. От знакомого и родного голоса грудную клетку вдруг сильно сдавило, а взгляд заблестел в свете фонарей. — Кое-что неприятное произошло. Я скину нашу с Лёхой геолокацию. Не могу сейчас объяснить, почему мы не можем уехать на своих машинах, но нужно, чтобы кто-то нас забрал отсюда. Вы всё поймёте, когда увидите нас. Напиши, чтобы все ехали в наш офис. Саша отключил телефон и снова аккуратно положил его во внутренний карман куртки. Эта привычка помогла ему сохранить устройство в целости, и Лёша подумал, что это точно станет следующей привычкой, которую он обязательно возьмёт у него себе. — Идём, — тихо сказал Саша. — Присядем внизу на ступеньках у реки, чтобы нас не было видно с дороги чужим. Они спустились по влажной тропинке к воде, где темнота была гуще, а шум изредка проезжающих машин почти не доходил, и сели прямо на ступеньки у самого берега, чувствуя, как река медленно, тяжело течёт мимо, отражая редкие огни фонарей дрожащими, размытыми бликами. Влажный воздух наступающей осени медленно остужал кожу, пропитанную потом, кровью и адреналином, и только теперь начинало приходить осознание не того, что произошло, а того, что они всё-таки выбрались. Молчание тянулось долго, густо, как ночь вокруг них. Ни один из них не решался его нарушить, потому что казалось — стоит заговорить, и всё это снова станет слишком реальным. — В какой-то момент я подумал, что мы не выйдем оттуда, — наконец тихо сказал Саша, не поднимая глаз. Его голос был низким, хриплым, будто каждое слово проходило сквозь усталость. — Я правда начал отключаться. Если бы не ты… Лёша повернул к нему голову и долго смотрел, не перебивая, и в этом взгляде было больше, чем в любых словах, которые он когда‑либо говорил. — Я просто должен был это сделать. Тело двинулось само по себе, как будто я задыхался вместе с тобой. Саша опустил взгляд к воде и начал тереть руками глаза, словно пытался стереть так всё, что с ними случилось. — Я хочу, чтобы ты понял одну вещь, — сказал он тише, но в этом тихом голосе было столько сдерживаемого напряжения, что от него становилось больно. — То, что эти уроды сделали с нами сейчас, их угрозы, их холодная уверенность в том, что они имеют право контролировать чужие жизни, не смогут изменить моего отношения к тебе. Да, нам придётся какое‑то время быть осторожнее, возможно делать вид, что мы приняли их правила, стали в каком-то плане сдержаннее, что нам страшно и мы готовы подчиниться. Но это будет только видимость. Я бы никогда не отказался от тебя по чьей-то воле. Я бы не смог перестал общаться с тобой на совсем. Ты меня понимаешь? Его голос звучал тише из-за усталости, осевшей где-то глубоко под рёбрами, туда, где всё ещё пульсировала боль и злость. Пока Лёша мурчал себе под нос и что-то рассказывал Саше, его зелёные глаза смотрели на разбитую губу и в этот момент ненавидели весь мир за его жестокость. Но в одночасье эти холодные ступеньки, уже давно не тёплая осенняя ночь, предвещающая скорое царствование холода, их грязная одежда и человек рядом — живой и такой родной — всё это казалось Саше сейчас пугающе правильным, почти необходимым. Он хотел быть именно здесь. Это было его место. И только сейчас, когда они чудом выбрались оттуда, когда мысль о том, что он мог потерять его, начала медленно и неотвратимо доходить до сознания, Саша с пугающей ясностью начал понимать то, что так долго запрещал себе даже формулировать. Его влекло и тянуло к нему прямо сейчас. Эта мысль не испугала его. Но она была для него новой и ещё требующей осознания. За всю свою жизнь Саша испытывал это к человеку своего пола лишь однажды — и он прямо сейчас сидел напротив него, с перевязанной его рубашкой ладонью, с усталым взглядом, в котором было столько пережитого, что Саше становилось физически тяжело смотреть на него и одновременно невозможно отвести глаз. С этого момента им придётся быть осторожнее, внимательнее к каждому взгляду, к каждому слову, к каждому чужому движению рядом, потому что Саша больше не позволит, чтобы с Лёшей снова произошло нечто подобное, и он уже почти чувствовал, как внутри него начинает складываться необходимость что-то менять, что-то продумывать, искать выходы, решения, пути, даже если пока он не понимал, с чего именно начинать и как всё это осуществить. И вместе с этим внутри него медленно, тягуче и неумолимо поднималось другое чувство, которое не проходило, не ослабевало, а лишь становилось плотнее с каждой минутой. Ненависть к людям, к этому городу, где он становился тем, кем есть сейчас, и к тем улицам, по которым он столько раз ходил, не задумываясь о том, что однажды они станут для него чужими. Эта ненависть усиливалась каждый раз, когда его взгляд невольно возвращался к ссадинам и синякам на лице Лёши, в которых можно рассмотреть всю вселенную. К следам чужих рук на его коже, к памяти о том, как его били. Эта ненависть была тяжёлой, как мокрая одежда, и липкой, как засохшая кровь на пальцах. Саша медленно протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся лица Лёши, словно наивно надеялся излечить ссадины на лице своим прикосновением. В этом жесте не было ни суеты, ни сомнений — только предельная бережность, от которой у Лёши целая жизнь пронеслась перед глазами. И в этот момент что-то внутри Лёши, натянутое до предела с самого начала этой ночи, наконец не выдержало. Он наклонился первым. Не резко, не решительно — почти неуверенно, словно сам до конца не верил, что делает это, будто проверял, можно ли, допустимо ли, правильно ли. Его губы коснулись Сашиных осторожно, почти робко, и в этом поцелуе не было ни страсти, ни порыва — только болезненная нежность, облегчение и то огромное количество невысказанного, которое он не умел облекать в правильные слова. И в конце концов так и не осмелится озвучить. Саша не отстранился. Он замер лишь на долю секунды, а потом едва заметно подался навстречу, принимая этот поцелуй так естественно, будто он давно должен был случиться. Будто это было не начало, а продолжение чего-то, что зрело между ними гораздо дольше, чем они оба готовы были признать. Их губы переплетались, сходясь с точностью, от которой перехватывало дыхание, словно были созданы друг для друга — как идеально совпавшие части одного целого. Саша осторожно касался его нижней губы, проводя по ней языком — бережно, почти трепетно, будто пытался залечить каждую его ранку. Горячее дыхание опаляло свежие ссадины, но боль отступала, растворяясь в его нежности. Потому что человек напротив лечил не кожу — он касался глубже, туда, где у Лёши болело по-настоящему. Каждый Сашин вдох, тепло его кожи и каждое едва уловимое прикосновение возвращали ему дыхание, собирали его по частям, стирали ужас произошедшего. Когда Лёша отстранился, их лбы остались соприкасаться, дыхание смешивалось в холодном ночном воздухе. Ни один из них ничего не сказал. Саша медленно наклонился, поднял с земли небольшой камень и, чуть сгорбившись, начал выцарапывать что-то на влажном бетоне ступени, которую не накрывала река, будто это действие помогало ему удерживать себя здесь и сейчас, не проваливаться обратно в воспоминания, которые ещё слишком живо стояли перед глазами. Лёша молча наблюдал за этим, всё ещё будто не до конца возвращаясь в реальность, словно его сознание шло за телом с запозданием, и только взгляд, усталый и тяжёлый, фиксировался на движениях Сашиной руки. На серой поверхности постепенно проступали неровные, но различимые линии. Остров. Пальма. Два маленьких силуэта рядом. Солнце над ними. — …Там вечное лето, море, никакого контроля и чужих навязанных правил, — тихо сказал Саша, не поднимая глаз, и в его голосе впервые за эту ночь появилось что-то хрупкое, почти детское. — Там можно быть собой. Он замер на секунду, высекая последнюю линию в сырой бетонной ступени, медленно, аккуратно, словно боялся разрушить этот сакральный момент. За это Лёша любил его так сильно — за то, как Саша умел превращать ужас в сказку, как его улыбка могла осветить самую глубокую тьму, самые страшные мгновения. Белокрылый умел улыбаться, когда Лёше казалось невозможным поднять даже уголки губ. Он находил способ развеселить Лёшу, снова даря хоть малую искру тепла посреди хаоса и боли. Снова и снова. И каждый раз эта способность казалась почти чудом, едва уловимым светом в ночи, который держал их обоих на плаву, когда всё вокруг рушилось. — Ты нарисовал нас вместе? Ответа не последовало. Река продолжала течь мимо, ночь не становилась светлее, бетон под ними оставался холодным и сырым, но в этом неровном рисунке было столько тепла и отчаянной надежды, что Лёша вдруг поймал себя на мысли — впервые за всё это время ему стало не страшно, а тихо. Прогудел сигнал машины. Они одновременно подняли головы и посмотрели по ту сторону берега. У здания, которое Саша отправил как геолокацию, стоял припаркованный зелёный Мерседес. Куртка и толстовка, пропитанные кровью, полетели в мусорный бак по дороге, но это не спасло их от взглядов, которые встретили их в офисе. Побитые лица, разорванная одежда, перевязанная тканью рука Лёши — всё это произвело такое впечатление, что ребята буквально замерли посреди комнаты, не зная, что сказать. Саша рассказал почти всё. Почти правду. Почти без пауз. Он умолчал только одно — причину. Сказал, что их приняли за стримеров, которые рекламировали казино, что кому-то не понравилось их поведение, а затем всё вышло из-под контроля. Никто не стал давить вопросами в ту ночь. Даже Куертов стоял вдали от всех и с задумчивым видом был полностью погружён в свои мысли, не проронив ни слова. А уже через два дня Саше позвонили с незнакомого номера. Голос на том конце был взрослым, вежливым, спокойным, будто речь шла не о искалеченных лицах и крови на полу, а о формальности, которую нужно уладить без лишнего шума. Им предложили «урегулировать ситуацию мирно», компенсировать причинённый ущерб, нанесённый сыном, и сумма, которую назвали, прозвучала так, что на несколько секунд в комнате повисла тишина. Миллион на каждого пострадавшего. С условием, что они не подают заявление, не поднимают шума и не упоминают произошедшее публично. И в этот момент Саша понял то, что окончательно добило в нём остатки наивности — это не была случайная вспышка агрессии. Это была система, в которой у всего есть цена. Даже у боли. Особенно у боли.

***

Записки неизвестного Стр. 57 После той ночи всё изменилось. Всё — кардинально и необратимо. Я понял, что Саша солгал мне. Это осознание до сих пор не укладывается в голове и не находит покоя в сердце. Отпустить это я, наверное, никогда не смогу, но должен попытаться жить дальше. Саша отдалился. После событий в тёмных апартаментах, мы почти перестали видеться. Но самым мучительным было то, что, когда наши пути случайно пересекались, он делал вид, будто ничего не произошло. Словно то, что было на ступенях у реки, не имело никакой силы. Но я знал, что всё это было настоящим. Знал, потому что каждое мгновение болезненно врезалось в память. Я сдержал свою клятву и ничего не принимал, оставаясь честным перед самим собой и перед данным обещанием. Но последующие события убедили меня в том, что все клятвы давно нарушены, и я был не первым, кто их предал. Значит, я имею полное право больше не соблюдать их тоже. Мы обещали никогда не оставлять друг друга. Он уверял, что его отношение ко мне не изменится и что прекращать общение он не намерен. Но при первой же возможности он сделал именно это. Это были первые съёмки на канал Эксайла после экономического форума. Они проходили в съёмочном павильоне, где параллельно шла работа над шоу "Слабое звено". В одной части павильона одни съёмки только завершались, а рядом уже выстраивалась новая локация, где должен был появиться я. Это ощущение бесконечного движения, шума и чужой занятости рождало внутри нарастающую тревогу, похожую на тихую панику, которую невозможно было объяснить. Я помню это так отчётливо, словно всё произошло вчера. Оборачиваясь, я вижу полностью раскрашенную машину, на крыше которой стояли Парадеевич и Марат. Они легко позировали на камеру, полностью погружённые в процесс. Съёмка, видимо, уже закончилась, и фотограф делал последние кадры для социальных сетей или превью к видео. Наверное, они оба выиграли или прошли в финал. Я больше не находился так близко и уже не знал обо всём так, как раньше, словно меня медленно и незаметно отодвинули на шаг назад. В нашем скваде появилось много новых людей, разбавляя привычный состав, словно проточная вода, которая незаметно меняет течение реки, оставляя прежний берег всё дальше позади. Двигаясь вглубь павильона, меня не тревожили ни водный резервуар, в который можно было с лёгкостью упасть, ответив неправильно, ни высота вышки, на которой мне предстояло свисать, ни шум и гул техники, от которых дрожали металлические конструкции. Меня охватывала дрожь от живого моря людей вокруг, от ощущения, что их взгляды пронизывают, оценивают, ожидают ошибки, и каждый мой шаг казался неуверенным и лишним. Участники, операторы, хелперы и массовка смешались в одно целое, и, оборачиваясь, я чувствовал, что не могу это контролировать. Невидимые когти ужаса касались кожи на спине, будто тянулись из темноты. Воображение рисовало чёрные глаза со зловещей улыбкой и шрам на брови, который уже однажды обжёг память. Мне казалось, что вот-вот его рука снова ляжет на моё плечо, и тело вновь охватит оцепенение — тот самый страх, от которого невозможно уклониться и который невозможно забыть. Паническая атака накрывала постепенно, поднимаясь изнутри тяжёлой волной, делая кончики пальцев ледяными, а дыхание — рваным и поверхностным. Я резко развернулся и побежал в технические комнаты, где мы переодевались перед съёмками, — в любую пустую, лишь бы скрыться от взглядов, от света, от людей. Земля уходила из-под ног, в глазах темнело, и казалось, что я падаю в пустоту, где нет ни звука, ни воздуха. В тот момент я почувствовал, как меня кто-то ловит сзади и осторожно опускает на пол, садясь рядом и обнимая так, будто я мог рассыпаться прямо в его руках. «Я здесь, ты не один. Это пройдёт. Просто дыши. Умоляю, просто дыши». Кто-то взял мою ладонь и мягко массировал её центр, и в этом простом, почти механическом движении было больше заботы, чем во всех словах, которые я слышал за последние недели. Похоже, человек был опытен и знал, как действовать в подобных ситуациях. Дыхание выравнивалось, и я поднял глаза, встречаясь с зелёным взглядом. Но лицо этого человека было мне незнакомо. Я пытался, до кончиков пальцев старался увидеть в нём другого, но у меня ничего не вышло. Я видел Даню раньше на съёмках — одного из постоянных операторов Ильи. Мы ни разу не разговаривали прежде, и первое, что я сказал ему тогда, всё ещё задыхаясь, — что у него очень красивые глаза. В этот момент я впервые за долгое время понял, что снова начал падать. И меня поймал не тот человек, который клялся никогда меня не оставлять. Меня поймал почти незнакомец, который ничего мне не обещал. Уже вечером я получил сухое, но долгожданное сообщение: Саша: «Пришлось уехать. У зрителей перегруз от наших коллаб. Нам нужно дать им соскучиться по нам». Соскучиться. Это слово перечитывалось снова и снова, пока экран не начинал расплываться перед глазами. Я скучал по человеку, который уже давно решил отвыкнуть от меня.