Нити расстояния

Кабинет с панорамными окнами располагался почти под самым потолком помпезного зала. Мужчина стоял у стекла и лениво покачивал в руке бокал виски, наблюдая за происходящим сверху, словно за хорошо поставленным спектаклем. Сцена под ним медленно вращалась, осыпанная кристаллами Сваровски, и этот холодный, почти ледяной свет скользил по залу. Вместе с медленным вращением сцены плавно двигалась виолончелистка, протягивая тягучую мелодию, а рядом её напарница с саксофоном выводила классическую тему так мягко и обволакивающе, словно сама музыка пыталась усыпить чью-то бдительность. Дверь в кабинет открылась без стука. Второй мужчина вошёл уверенно, будто давно привык появляться здесь таким образом. — И что вы собираетесь делать, если ваша пташка всё-таки выпорхнет? — спросил он, медленно закрывая за собой дверь и подходя ближе. Его воротник был в чей-то красной помаде, а нижние пуговицы рубашки застёгивались на ходу. — Это исключено. Он слегка усмехнулся, будто сама мысль показалась ему наивной. — Финансы он будет получать дозированно. Ровно столько, чтобы продолжать медленно собирать их и не задавать мне лишних вопросов. На свой бизнес он, конечно, накопит… — в его голосе появилась едва уловимая насмешка, тонкая и холодная, как лезвие. — Но прежде, чем это произойдёт, он уже успеет сделать нас намного состоятельнее. К тому же за каждым его шагом следят мои люди. Если вдруг что-то пойдёт не так, если случится то, что мне не понравится, — мужчина наконец перевёл взгляд на собеседника, и в этом взгляде не было ни сомнений, ни колебаний, — я узнаю об этом раньше, чем он сам поймёт, что совершил ошибку. Второй мужчина тихо присвистнул, останавливаясь рядом со столом. — Такая золотая пташка давно нам не попадалась, — сказал он, разглядывая зал. — Кто бы мог подумать, что он ещё и местный любимчик. — Львиная доля наших гостей — взрослые, состоятельные мужчины. К своим годам они успевают попробовать почти всё, и удивить их становится всё труднее. Но такие… — уголок его губ едва заметно дрогнул. — Такие им всегда нравились. Особенно когда в них есть немного наивной дерзости. Приятель хмыкнул, засунув руки в карманы. — Я слышал, он почти пропал из сети, сделал паузу, разорвал связи с теми, кого знал раньше, и полностью сосредоточился на боях. Самое забавное, что даже заставлять его не пришлось. Но… — глаза зацепились на экране за лицо, о котором они прямо сейчас говорили, и в момент взгляд стал хищным, выжидательным, как у зверя, затаившегося в тени перед прыжком, — не вызывает ли этот факт у вас подозрений? Может быть, он что-то задумал? Организатор повернул голову, и в его голосе появилась сухая усмешка. Пауза повисла между ними, густая и неприятно спокойная. — Мой золотой мальчик будет драться столько, сколько я решу, — продолжил он уже почти шёпотом, но в этом шёпоте звучала абсолютная власть. — Даже когда клетка начнёт казаться ему тесной и душной, даже когда он поймёт, что устал, бьющаяся птица всё равно не сможет вырваться из холодного металла. Мои птицы не улетают. Они бьются о прутья, пока крылья их не ломаются и не падают вниз. Ещё один жадный глоток алкоголя, не сводя взгляда с зала. — Скорее разобьётся о них и погибнет, чем осмелится возразить мне. В кабинете на секунду стало тихо, только классическая мрачная музыка снизу медленно тянулась вверх, словно вязкий дым.

***

От Лёши пахло дорого. Терпкий аромат впитался в салон машины, смешался с кожей сидений и холодным вечерним воздухом, что просачивался сквозь приоткрытое окно. Сегодняшний его вечер – с привкусом риска. На экране телефона всплыло уведомление: «Не забудьте о своих лучших нарядах и спутниках. Сегодня вам потребуется их чувственность». Лёша усмехнулся уголком губ, машинально проводя языком по внутренней стороне щеки, словно пробуя на вкус саму формулировку. Он выглядел соответствующе. Гладко выбритое лицо, белая оверсайз-рубашка — небрежно заправленная в классические брюки. Брендовый галстук свободно сползал вниз, будто не хотел подчиняться правилам. Рукава закатаны, оголяя напряжённые предплечья, а длинные пальцы уверенно сжимали руль. Вечер был слишком важным, чтобы брать с собой электронную сигарету — сегодня Лёша решил играть роль плохого парня, почти шпиона, который проникает на закрытое мероприятие с целью разведки и делает вид, что принадлежит миру людей с золотыми брошами. Он держал в зубах крепкую сигарету, что тлела в тёмной атмосфере салона. Из всего сквада лишь Лёша обладал подобными кондициями — ему необходимо было видеть и знать всё, даже то, что было чьим-то секретом или, казалось, не имело к нему никакого отношения. Время от времени он опускал взгляд на телефон, следя за каналом так пристально, будто от каждого обновления там зависело его дыхание. Экран вдруг мигнул, и новый пост родился прямо на глазах, ещё без лайков и реакций. Лёша втянул дым в полные лёгкие, щёки слегка втянулись, но взгляд он не отвёл — потому что на фотографии был тот, из-за кого его сердце в одно мгновение сбилось с привычного ритма. Саша. Значит, он не ошибся, и все его предположения, как и опасения, были верны. Он ещё на один шаг ближе к истине. Всё ближе к нему настоящему. Фотограф, судя по заднему фону, пробрался за кулисы или в спортивную раздевалку. Парадеевич стоял в свободных спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах, его обнажённый торс был напряжён, мышцы под кожей выглядели не демонстративно, а естественно, как у человека, который действительно тренируется. В руках он держал необычные боксёрские перчатки, будто только что собирался их надеть, и подмигивал в камеру с тем самым выражением, которое всегда выводило Лёшу из равновесия — смесь азарта и игры. Лёша машинально листает ленту всё выше и выше, цепляясь за слабую надежду обнаружить ещё хоть какой-нибудь пост с ним, но вскоре понимает, что до момента его присоединения к каналу остаётся пустота. Прежние публикации скрыты, и заглянуть туда уже нельзя, словно часть истории навсегда осталась за закрытой дверью. Тем временем по указанному адресу уже съезжались гости: дорогие машины медленно подкатывали к входу, их моторы рычали глухо и уверенно, а фары отражались в полированном асфальте. Люди ждали своей очереди с показной невозмутимостью, пока валиеты бесшумно забирали ключи, чтобы припарковать автомобили, и вежливыми, почти театральными жестами указывали гостям направление ко входу. Новое уведомление мягко вибрировало в ладони: «Ваше присутствие подтверждено. Для вас открыт вход в строение «3». Лёша свернул за угол и увидел на чёрном матовом фасаде здания огромную нужную ему цифру, выведенную так лаконично, что она казалась почти угрожающей. Ни названия заведения, ни вывески, ни намёка на то, что именно происходит за этими стенами — только холодная цифра, будто пароль для тех, кто знает. Парень передаёт ключи и выходит из машины, ощущая, как вечерний холод резко касается кожи и приводит мысли в порядок. Ему не хотелось быть замеченным, и среди мужчин в идеально подобранных костюмах, в одинаково продуманных цветовых сочетаниях, раствориться оказалось куда легче, чем думалось. На входе телефон проверяют без лишних слов: QR-код отсканировали, а камеры аккуратно заклеили матовой плёнкой. Мужчина в смокинге, с безупречной осанкой и ровной, почти фарфоровой улыбкой, жестом пригласил Лёшу пройти к стойке за входной аркой. — Оу, вы у нас впервые? И, как я вижу, без сопровождения? — спросил молодой человек мягким голосом, в котором не было ни тени спешки. Хостес, к которому подошёл Лёша, был немного выше его, и в его внешности чувствовалась почти пугающая выверенность: ровный тон кожи казался безупречным, а глаза были аккуратно и гармонично подведены тёмным каялом, подчёркивая глубину взгляда. — Да, впервые, — ответил Лёша спокойно, выдерживая зрительный контакт, — но я не один, меня ждут внутри. Он говорил ровно, однако пальцы непроизвольно сжались сильнее, выдавая внутреннее напряжение, которое он старательно скрывал. — В таком случае позвольте предупредить о главном правиле, — улыбка мужчины стала чуть уже, а взгляд внимательнее. — Если вас заметят за съёмкой на телефон, не советую испытывать судьбу. Это строго запрещено. Лёша едва заметно наклонил голову, и в его глазах мелькнула лёгкая насмешка. — Я понимаю. Не впервые в подобных местах. Мужчина на услышанное лишь прищурился с ехидной улыбкой. — Позвольте мне в этом усомниться, — уверенно, но без грубости. — Что ж, вы можете принять участие в групповой трапезе, она проходит прямо по коридору, затем налево. Спортивное представление вечера состоится в главном зале немного позже. Сейчас там выступают музыканты и играют живую музыку, но сцена вскоре перестроится. Тем не менее, ставки уже открыты — через нашего бота или приложение. Он слегка склонил голову, завершая инструктаж вежливым, почти театральным жестом. — Незабываемого вам вечера. Лёша кивнул, чувствуя, как за внешним спокойствием нарастает тяжёлое, вязкое предчувствие. Воздух внутри оказался густым и тёплым, словно пространство давно перестало проветриваться обычным способом и жило собственным дыханием. Люди двигались плотным потоком, мягко касаясь друг друга плечами, задерживая взгляды на долю секунды дольше, чем позволяли приличия, и Лёша предпочёл сначала остаться в стороне, позволяя глазам привыкнуть к свету, теням и к плавности жестов. Тяжёлые шторы, обрамлявшие арки, выглядели не просто элементом декора, а границей между внешней сдержанностью и тем, что скрывалось дальше, за плотной тканью и мягким полумраком. Бархатный ковёр глушил шаги, делая их почти неслышными, и Лёша, ощущая под подошвами его мягкую упругость, двинулся в сторону, куда ему указал хостес. Он коснулся плечом тяжёлой ткани, на мгновение задержался, будто проверяя собственную решимость, а затем шагнул внутрь, позволяя этому месту окончательно сомкнуться за его спиной. На мгновение дыхание перехватило — ни стола с едой, ни малейшего намёка на него здесь не было. Перед ним раскрылись длинные коридоры, залитые мягким, разноцветным светом, который скользил по стенам и телам, превращая людей в движущиеся силуэты. Маски — с перьями, с тонкой вышивкой, с холодным металлическим блеском — скрывали лица, но не намерений и глаз, полных похоти. Платья на девушках казались одновременно аристократичными и вызывающе откровенными, ткань струилась по бёдрам и открывала больше, чем позволяли приличия. Мужчины выглядели не менее эффектно, а некоторые, выходящие из дальних комнат, уже не заботились о застёгнутых пуговицах и ровных линиях костюмов. Когда из арки справа вышел полуголый мужчина и, не сбавляя шага, впился в губы парня, шедшего за ним, сердце Лёши на мгновение сбилось. Это движение было слишком естественным, слишком свободным, чтобы быть случайностью. Мимо прошёл официант с подносом, и Лёша задержал на нём взгляд: вместо бокалов и закусок там лежали маски на любой вкус — тёмные, светлые, изящные, дерзкие. Преодолевая нарастающее волнение и страх быть узнанным в подобном месте, он берёт тёмно-синюю, украшенную аккуратной вышивкой по контуру, самую широкую, чтобы скрыть верхнюю часть лица. Ткань ложится прохладой на кожу, и вместе с ней приходит ощущение анонимности — почти освобождения. Иногда его медийность казалась ему настоящим проклятием, на которое он сам себя когда-то и обрёк. Ах, если бы существовало заклинание или какое-нибудь зелье, способное в одночасье стереть его из памяти людей, чтобы о нём забыли, чтобы его предыдущие шаги растворились без следа, отпустив его в тихое забвение неизвестности. И чем больше он жил, тем сильнее росло это желание внутри. Брюнет шагнул дальше, плавно обходя группы зрителей у комнат с прозрачными дверями. За стеклом угадывались силуэты, движения, сцены, которые не предназначались для посторонних глаз, но всё равно были выставлены напоказ. Гости наблюдали, обсуждали, улыбались, словно присутствовали на представлении, где границы дозволенного давно стёрты. Двигаться дальше оказалось непросто. Что если следующее движение глаз поймает что-то до боли знакомое? Что если всего мгновение — и он увидит светлые завитки, знакомые глаза, созданные для света, в этом богом забытом месте? Что если прямо сейчас чужие руки ласкают его, оставляют следы на бархатной коже? От одной лишь такой мысли тело пронзает неизвестное чувство. Глаза боятся увидеть, но ноги идут дальше, чтобы убедиться. Убедиться, что это невозможно, ведь он не создан для подобных мест. Он его слишком хорошо знает. Знает ведь? Лёша добрался до центра той самой «групповой трапезы» и только сейчас понял, что речь была вовсе не о еде. — Ха, красавчик, не желаешь присоединиться к ним вместе? В метре перед ним внезапно предстала миниатюрная девушка с милым каре, её глаза казались безумными, зрачки неестественно большими, а помада была неаккуратно смазана на пухлых губах. Грудь вздымалась слишком часто, а тёплые руки, не дожидаясь ответа, безцеремонно схватили его и мягко потянули в сторону одной из комнат. Парень прекрасно знал, что не собирается иметь ничего общего с тем, что происходит за этими стенами, поэтому на мгновение замирает. Однако внезапно дверь изнутри распахивается, и, прежде чем он успевает отвести взгляд или сделать шаг назад, перед ним открывается картина происходящего внутри. В комнате были несколько полностью обнажённых мужчин, глухие, тянущиеся стоны которых мгновенно заполняют узкое пространство коридора. Дальше, на столе в глубине комнаты, лежали две девушки в откровенных позах; их взгляды цеплялись за каждого, кто появляется в проёме, скользили по лицам и фигурам, словно изучая и одновременно приглашая. А размашистые и хлюпающие движения бёдер мужчин в их тела становятся всё более нетерпеливыми, разжигая внимание и прося большего. — Придётся тебе найти кого-то другого, – Лёша легко освободил руку из тёплых пальцев, и сложилось впечатление, что на это девушке было абсолютно всё равно, ведь она мгновенно переключилась на парня, шедшего за ним. Обернувшись в сторону выхода и чуть не столкнувшись с мужчиной, который занюхивал белый порошок с высокого столика в коридоре, Лёша машинально остановился у одной из следующих комнат из-за увиденной парочки внутри. На мягком диване сидел парень в изящной маске, которая не скрывала аккуратно зачёсанные назад тёмные волосы и подчёркивала острые линии лица. Его обнажённый торс был расслаблен, руки свободно лежали по обе стороны спинки дивана, словно он чувствовал себя хозяином происходящего. На его бёдрах расположился миловидный юноша, медленно проводя губами и языком по коже, оставляя влажные, горячие дорожки на груди и ниже. Он двигался к линии брюк и через натянутую ткань ласкал руками явно заметное возбуждение мужчины. Припухшие от поцелуев губы, словно примагниченные, скользили по шее, посасывая и оставляя на ней красные следы, от чего на лице мужчины играла самодовольная улыбка, в которой смешивались удовольствие от прикосновений и осознание чужих взглядов. Он знал, что на него смотрят, и, похоже, наслаждался этим не меньше, чем жаром чужих губ на своей коже. От увиденного тело на мгновение каменеет. В голове мелькает мысль о том, что вспыхнувшая агрессия может захлестнуть это пространство в любую секунду, и Лёша непроизвольно сжимается, готовясь к неминуемому столкновению с ней. Взгляд лихорадочно скользит по лицам вокруг — Лёша ищет привычное: осуждение, вспышку возмущения, хотя бы тень неловкости. Но ничего из этого нет. Ни один из золотых воротников не кривится от отвращения, не отворачивается и нет даже тени намёка на насилие. Наоборот — в глазах загорается жадный блеск, кто-то облизывает губы, а кто-то громко присвистывает. И это несоответствие ожидания и реальности бьёт сильно. Будто резко окунули в ледяную воду. Лёша застывает за углом, чувствуя, как каждый вдох тяжелеет в груди. В голове остаётся только одно, почти болезненное понимание: мир жестоко несправедлив. Эти люди могут всё — прикасаться, наслаждаться без осуждения в своём мире. А он… за меньшее едва не убили. Бессилие расползается внутри тёмным мраком медленно и вязко: на людях все они приторно правильные, подобное осуждают в соц. сетях и наказывают в судебных залах, а сами за закрытыми дверями делают то же самое, а то и хуже. И только таким, как он, приходится жить, постоянно оглядываясь. Для «особенных» эта манящая свобода лёгкая, и почти невесомая, стоит лишь бросить пару купюр и создать условия. А для него? Где-то глубоко внутри Лёша всегда это знал: особенным он не был никогда — ни для этого мира, ни для людей в нём. И это простое, безжалостное осознание прожигает внутри пустоту. В этой тишине, наедине с собой, Лёша впервые ясно понимает: его любовь в открытом мире — роскошь, которую ему никогда не позволят. Выйдя из тусклого коридора, но всё ещё видя тьму перед глазами, брюнет вдохнул полной грудью, оставляя пережитое позади. Он вошёл в огромный холл с потолком, украшенным лепниной, и колоннами, струящимися вверх, как живые стражи пространства. Едва успел ощутить это освобождение, как кто-то остановил его. — Прошу прощения, вам необходимо снять маску, – глубокий баритон моментально заставляет подчиниться. —  Правила анонимности в этом блоке больше не действуют. Лёша без сопротивления и даже с некой радостью отдаёт маску, и взгляд его скользит по залу. Пространство было величественным, и сердце, ещё недавно сжавшееся в коридорах, отчасти успокоилось. Радовало хоть что-то: элементы бокса и спорта в центре зала напоминали, что он наконец движется в нужном направлении. К центру столы ломились от блюд, наполняя пространство ароматами, тонкими и сложными, как сама жизнь. Радовало, что музыка звучала тихо, а гости хотя бы были одеты. В самом сердце зала возвышался уже перестроенный ринг, залитый светом софитов, а VIP-места вокруг него сияли как острова под солнцем, готовые узреть представление. Лёша же намеренно держался в стороне, оставаясь в «теневых рядах», будто за пределами самого действия. Почувствовав относительное спокойствие и безопасное место, он опёрся плечом о холодную колонну и, засунув руки в карманы, уставился на огромный экран над рингом. Там мелькали отрывки боёв: вспышки ударов, красная мгла крови, замедленные повторы каждого столкновения. Иногда в кадре появлялся один симпатичный блондин, на которого поднимались взгляды не только Лёши, но и десятков других, жующих кровавые стейки и жадно облизывающихся — то ли от вкуса еды, то ли от манящей зелёной глубины увиденных глаз. Сашины губы двигались — он что-то говорил, уверенно, с той самой полуулыбкой, — но звук в зале отсутствовал. И это раздражало почти физически. Реклама ставок, всплывающая поверх нарезок, раздражала ещё сильнее. Внезапно свет в зале гаснет полностью. Пространство будто проваливается в бездну, и лишь софиты над рингом остаются гореть, выхватывая центр из темноты. Зрачки Лёши расширяются, стараясь привыкнуть к резкой смене освещения. Экран вспыхивает снова — резкой, почти сигнальной вспышкой. Похоже, для завсегдатаев это понятный знак: в зал начинают стекаться люди. Волна дорогих костюмов и шёлковых платьев заполняет проходы, оставшиеся свободные места исчезают одно за другим. Телефоны загораются в руках, пальцы начинают быстро скользить по экранам. Кто-то сосредоточенно хмурится, кто-то усмехается и хихикает с подружками за столом. По залу расползаются короткие смешки и цепкие, оценивающие взгляды. Тонкие пальцы с ярким маникюром постукивают по дисплеям, показывая на фотографии бойцов и увеличивают коэффициенты. Лёша, наблюдая за всеми этими людьми в зале, вдруг замечает одну закономерность. Эти толстосумы — пустые люди в дорогих костюмах, словно дышащие запахом дорогих купюр, — слишком любят насилие. И ещё больше они любят красивые лица, которые являются для них живым шоу. Но сильнее всего их, похоже, возбуждает именно это смешение — когда красота и жестокость сталкиваются на их глазах. Кто-то выходит на ринг. Первый боец — когда-то в прошлом медийная персона, один из первых вайнеров в интернете, получивший эксклюзивное приглашение от «OUR». Всё ещё молодой, красивый, уверенный в себе — судя по реакции зала, любимец здешней публики. Камера ловит улыбки гостей зала, демонстрирует статистику и номер участника. И в следующий момент на экране появляется Саша. Тёмные глаза Лёши тут же срываются с изображения и скользят по рингу, по линиям канатов, по освещённому центру — в надежде наконец увидеть его вживую, не через пиксели, а здесь. Прямо перед собой. — А теперь, господа… прошу немного прищуриться. Да-да, именно так. Потому что на арену выходит человек, ради которого нашим техникам приходится приглушать софиты — иначе свет начинает ревновать. Александр Парадеевич — ярчайшая звезда сегодняшнего вечера. Медийный хищник, покоритель YouTube и человек, который, кажется, воспринимает слово «экстрим» как утреннюю разминку. Рефери на ринге сделал шаг назад, оглядывая зал с полуулыбкой, будто шепча гостям секрет. — Это его четвёртый бой. И, что особенно приятно для его поклонников и особенно тревожно для соперников, — ни одного поражения. Чистая серия. Безупречная статистика. Так что же, господа? Продолжит ли наш любимчик свою безукоризненную линию побед? Или сегодняшний вечер решит немного пощекотать нам нервы? Он расправил плечи, вытянул руки в стороны и громко прокричал: — Ставки, дамы и господа! Мне нужно видеть ваши ставки! Лёша с удивлением шумно выдыхает через приоткрытый рот, но вдохнуть не получается, потому что услышанное никак не укладывается в голове и упрямо отказывается принимать привычную форму реальности. Неужели он добровольно позволяет чужим кулакам ломать своё тело — и всё это ради азарта, денег и одобрения людей, на которых раньше смотрел с таким холодным равнодушием? Неужели он где-то успел потратить все свои сбережения и теперь вынужден терпеть всё это? Он ведь видел его глаза, полные ненависти, видел их так близко, что этой ненавистью можно было дышать. Помнил его усталый, почти скучающий взгляд на бизнес-встречах, помнил, как неловко и чуждо он чувствовал себя совсем недавно рядом с этими людьми. И где-то между этими мыслями медленно поднимается другой, куда более болезненный вопрос: а что, если Саша всё это время притворялся, и этот мир — то, что ему всегда было нужно? Неподалёку раздаётся раздражённое, глухое бормотание, в котором слышится не просто недовольство, а почти личная обида. Лёша с трудом отрывает взгляд от центра зала и замечает пожилого мужчину, сидящего за столом в нескольких метрах от него. Смотрит на ринг с таким выражением, будто наблюдает не представление, а собственную ошибку. — Глупец… молодая кровь, — ворчит старик, качая головой. — Куда ты полез. Я ведь пытался объяснить… Морщины ложились на его лицо спокойно и естественно, не уродуя, а словно подчёркивая прожитую жизнь. Именно о таких людях говорят — красивая старость. — Простите? Вы говорите о ком-то из них? — Лёша невольно вклинивается, словно подсознательно чувствуя важность слов этого человека. Старик переводит на него взгляд, и в этом взгляде нет враждебности — только усталость человека, который слишком многое уже видел. — А о ком же ещё, — отвечает, а в голосе звучит горькое раздражение. — Об Александре. Я говорил с ним и пытался убедить не связываться с некоторыми людьми. Но проблема в том, что не все слушают пожилых и опытных людей, которые уже смыслят что-то в этом мире. Сердце Лёши неприятно сжимается. — С какими людьми? Старик смотрит на него внимательнее, словно решает, можно ли доверять. — Если ты пришёл сюда заключать контракт с Организатором, то лучше уходи, пока не поздно. Я знал таких же молодых и самоуверенных парней, которые считали себя достаточно смелыми, чтобы сказать этому человеку «нет». Знал… когда-то, — последнее слово он произносит тише, с горечью на языке. — Вы говорите о мужчине в первом ряду? — осторожно уточняет Лёша. — Я не стану показывать пальцем, — сухо отвечает, — но поверь мне, деньги не стоят того, чтобы расплачиваться за них собственной свободой. По его словам, мальчишке нужны средства и, казалось бы, что в этом удивительного? В нашем мире всем нужны деньги, однако ресторан, который он мечтает открыть, не стоит целой жизни и тем более не стоит вечного рабства в руках человека, который привык покупать людей целиком. Слова одно за другим вонзаются в грудь осколками, словно дротики, а его собственная грудь оказывается той самой мишенью. В этом болезненном осознании открывается простая, почти невыносимая мысль: у Саши появилась прекрасная мечта, а он даже об этом не знал. — Он хочет…открыть ресторан? — Ха-ха, похоже захотел в Форбс до 30. Сначала ресторан, потом наркошоп, тут пол зала таких юных бизнесменов. Слёзы подступают к горлу, не проливаясь, но жгуче напоминая о себе. Если Саше нужны деньги, почему он не обратился к нему, почему не позволил быть рядом, помочь, разделить эту ношу, неужели сумма оказалась настолько велика, что он снова выбрал молчание? Но самым болезненным оказывается даже не это, а другое — он узнаёт о его мечтах от чужого человека. Экран телефона вспыхивает резким светом. «Время почти на исходе! Вы можете поддержать бойца денежным вознаграждением до начала раунда или сделать ставку». Пальцы дрожат, когда Лёша открывает своё банковское приложение, и взгляд невольно останавливается на сумме накоплений, о которых он совсем недавно говорил на стриме. С одной стороны сумма казалось огромной, а с другой — ничто по сравнению с тем, что он готов был отдать на самом деле. Лёша поднимает мутный от подступивших слёз взгляд. Соперник с ярко-синими волосами прыгает и кривляется, заставляя столики смеяться и аплодировать, словно это цирковое шоу, а не бой без правил. Но как только звучит сигнал к началу, смех обрывается, и зал словно сжимается, погружая Лёшу в собственную тревогу, в это острое, дрожащие ощущение, что что-то может сломаться в любой момент. Они дерутся без мягких боксёрских перчаток. На кулаках. Взгляд автоматически ищет того, кто один способен вернуть спокойствие. Свет софитов играл в золотых прядях его волос, и с каждым его движением по залу золотое сияние рассыпалось вокруг, осыпая пространство мягким светом и наполняя его магией присутствия, почти ощутимой на коже. На ринге стоял Саша. Его тело спокойно, но каждая мышца натянута, словно струна. Руки подняты в уверенной стойке, взгляд прикован только к противнику. Он двигается медленно, но каждая задержка скрывает мгновенную реакцию — молниеносную и точную, как у хищника, который знает цену каждой секунды. Лёша ловит каждое движение, каждый наклон головы, каждый вдох. Его ноги непроизвольно повторяют шаги, удары, как будто он может принять на себя часть боли, разделить этот риск, который Саша несёт один. Экран вспыхивает. «Вы действительно хотите провести денежное вознаграждение этому бойцу? Пожалуйста, укажите ваше имя или инициалы». Из-за расстёгнутой рубашки едва заметно, как кадык Лёши медленно вздымался и опускался, отражая дыхание, каждый вдох и выдох, будто живой метроном. Кончики пальцев кольнуло, прежде чем он ввёл код, который будет понятен лишь Саше: «326». Единственная невидимая нить между ними, код лифта, как маленькая пасхалка. Где-то в глубине души он одновременно надеется, что Саша узнает его, и в то же время отчаянно боится этого. Один удар — промах, и тут же резкий удар в нос, от которого Саша едва не падает назад, к счастью его спасают канаты. Приоткрытые глаза медленно опускаются вниз, ладонь машинально тянется к лицу, смазывая подушечками пальцев алую кровь. И вдруг Лёша замечает, что в Саше моментально что-то меняется. Его взгляд становится холодным, почти стеклянным, движения обретают пугающую точность, а в выражении лица проступает жестокость, которой Лёша никогда прежде не видел. Это уже не азарт и не игра — это что-то тёмное, глубинное, почти звериное, как будто внутри него открылась дверь, за которой всегда скрывалось нечто чуждое и непостижимое. Холодок пробегает по спине, когда на ринге начинается настоящее избиение, удары сыплются один за другим, но никого это не пугало; напротив, зал словно ожил, спонсоры смеялись и аплодировали, наслаждаясь зрелищем, ставшего для них горячо ожидаемой кульминацией вечера. Осознание увиденного давит на Лёшу с тяжестью бетонной плиты: он знает его улыбку, этот мягкий тембр голоса, он помнит его, но на ринге стоит уже другой человек, почти чужой, чья энергия и сила поглощают всё вокруг. И от этого становится по-настоящему невыносимо, потому что хоронить живого человека в своём сердце — мучительнее, чем прощаться с тем, кто ушёл навсегда. — Если Саше нужны деньги на ресторан, он их получит, — проговаривает твёрдо, будучи уверенным, что этим сможет освободить Сашу. Он не делает ставок, не пытается заработать на ком-то, не участвует в этом мире, который ломает людей. Он передаёт всё, что у него есть, Саше, потому что его мечта важнее всего. Для Лёши это главное: если Саша получит всё, что ему нужно, и после этого больше никогда не поднимется на ринг, значит он сделает для этого всё. «Больше ты не выйдешь к этим людям. Больше не позволишь им смотреть, как ломают твоё тело и душу. Забери сколько нужно, всё до последней капли, только вернись. Вернись ко мне из этой трясины, где аплодируют чужой боли. Живым, настоящим, тем, кем я всегда тебя знал». Старик рядом тяжело поднимается со своего места. Похоже, он больше не в силах сидеть и, как остальные, с улыбкой и забавой на лицах смотреть на это избиение, не испытывая ни капли сожаления. — Оставь его, а сам больше никогда не возвращайся в это проклятое место, сынок, — голос звучит уже не раздражённо, а устало, словно он повторял эту фразу ни единожды. — Здесь никто не выигрывает. Кто остаётся, те начинают вязнуть. Сначала это кажется игрой, возможностью, а в конце ты просто понимаешь, что стоишь по горло и не можешь выбраться. Спина пожилого мужчины исчезает за тяжёлыми ширмами у выхода, и зал мгновенно всколыхнулось от восторженных криков. На секунду гул становится оглушительным, так что невозможно ничего расслышать, кроме собственного сердца. Всего миг, чтобы перевести взгляд на ринг и увидеть Сашу: грудь тяжело вздымается, волосы светлыми прядями прилипли ко лбу от пота, руки напряжены, мышцы дрожат от каждого движения. Он стоит на канатах, держа баланс, словно весь мир на его плечах, тогда как второй парень лежит неподвижно на полу, поражённый и побеждённый. Пятая… победа? И только Лёша остаётся вне восторга, вне смеха и аплодисментов, вне всеобщего ликования. Больше он не находит знакомых черт, той лёгкости и живости. Тело победы, украшенное кровью, стоит вдалеке, но оно уже не принадлежит тому человеку, которого он знал раньше. Глаза пусты, будто внутри осталась только оболочка, а душа потрескалась и остывает. Плечи широкие, но опущены вниз, а на лице лишь ехидная, острая кровавая ухмылка, вкушающая очередную победу. Вкушающая чужую боль. Пусть эти деньги смогут заставить его остановиться, если ещё не слишком поздно. Тяжёлые балдахины штор слегка колышутся, выпуская на холодный воздух ещё один усталый силуэт, и Лёша понимает, что больше никогда не вернётся сюда. Ведь того, что он увидел, и всей суровой реальности вокруг, для психики Лёши оказалось чрезмерно много, словно тяжёлый свинцовый купол опустился на грудь, который нужно было как-то убрать, чтобы смочь дышать снова. Записки неизвестного Стр. 72 Времена, когда мы путешествовали вместе в доме на колёсах, до сих заставляют меня жить дальше. Эти воспоминания такие тёплые и одновременно тягостные, что хочется снова окунуться в них и одновременно страшно думать, что никогда этого больше не пережить. Тем летом мы уехали далеко в горы, чтобы жить среди высоких вершин, пить прозрачную воду из ручьёв, купаться в холодной морской воде, идти по извилистым серпантинам и пробовать местную еду, которую каждый вечер готовили на костре. Горилыч отвечал за добычу и был нашим водителем, Эксайл следил за маршрутами и дорогой в своей шляпе вожатого лагеря, я и Фрама отвечали за вайб и стримили, а Саша заботился о продуктах и готовке. Каждая ночь у костра была особенной. Была наполнена разговорами, доверительными секретами и тихим смехом. Мы вслух признавались, насколько ценен каждый миг вместе, запечатывали эти моменты в памяти и на записи стрима, чтобы когда-нибудь вновь вернуться к ним. Первая неделя была лёгкой, словно время согнулось под светом солнца. Редкие облака едва закрывали солнце на нашем пути, но не портили атмосферу и не заставляли нас прятаться от дождя. В такие дни я обожал смотреть с верхней полки, как свет после обеда струится в огромное окно, играя на столе, за которым мы обедали. Саша часто в это время любил лежать на столе, опираясь на руки и глядя в окно. Машина двигалась плавно, мягкий солнечный свет скользил по его веснушкам, запутывался в непослушных прядях волос, отражался в глазах и мерцал так нереально, что иногда казалось — передо мной не совсем человек. В такие минуты он был тихим и почти прозрачным, словно ангел, которого по какой-то причине позволили увидеть только мне. Иногда я ловил себя на мысли, что он неземной и здесь на короткое время, чтобы осуществить свою ангельскую мечту и увидеть то, что людям посчастливилось видеть каждый день. То, как солнце медленно уходит за дальние горные хребты и окрашивает их мягким огненным светом. Как вечер сменяет день, как над землёй поднимается месяц и тихо загораются звёзды. А я был единственным свидетелем этого чуда. Я любил это время всем сердцем, любил его слишком сильно. Больше, чем следовало бы, и не замечал, как утопаю в этом чувстве. Я любил дневной дрём, когда солнце беспощадно нагревало крышу нашего едущего дома, а салон и все комнаты наполнялись мягким оранжевым светом. Гориллыч вел машину, подпевал радио, Эксайл тихо бормотал что-то и сидел в телефоне рядом, Фрама печатал в наушниках или дремал наверху. Тогда я почти всегда приходил к Саше в багажную часть, где было ещё одно спальное место и окно, через которое можно было видеть пустынную дорогу, долины и снежные вершины, что оставались позади нас. Мы смеялись, играли подушками и дремали вместе. Это было время без ссор, время абсолютной близости. Когда он ложился ко мне и прятал глаза в мою шею, я ощущал редкое спокойствие, будто весь мир замер. Я слушал, как после долгого дня, купания и готовки, он тихо сопит на моей груди. Своей кожей я впитывал черты его красивого лица, следил за тем, как он меняется день за днем, и каждое движение, каждый вдох его казался святыней. Я не мог и не хотел упускать эти мгновения, поэтому почти никогда не засыпал по-настоящему, лишь притворялся. Саша почти сразу замечал это и тихо говорил, что я дышу слишком часто, совсем не так, как дышит спящий человек. Что мне тоже нужно отдохнуть. Тогда он знал меня слишком хорошо, читал без труда, словно открытую книгу. Иногда он притягивал меня к себе, прижимал к своему животу, и в такие минуты я чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Он позволял мне забраться под его футболку, чувствовать тепло кожи, осторожно целовать грудь и живот, слушать его едва слышный шёпот о том, что нас могут заметить. Его обрывистые вдохи были для меня самой прекрасной симфонией, но всё же он никогда не позволял мне перейти черту. Он останавливал меня мягко, брал мои руки в свои почти бережно, оставляя мне лишь прикосновения, возможность дышать его кожей, зарываться пальцами в его волосы и впитывать его запах. Я желал слиться с ним, стать одним целым, отдать ему свою душу и себя целиком, но лишь дразня, легонько кусал его шею, подчиняясь запрету приближаться к губам. Но даже этого для меня было достаточно. Это казалось чем-то почти священным, тихим даром судьбы, высшей наградой, какой только можно удостоиться. И где-то глубоко внутри я знал, что если однажды у меня отнимут эти редкие, хрупкие мгновения рядом с ним, то вместе с ними исчезнет и самая важная часть моей жизни, словно вместе с этим уйдёт и моя душа. Сейчас я снова лежу на пустой и холодной кровати. Я больше не играю с чужими чувствами и не даю надежды первой встречной девушке, как делал когда-то раньше. Мне больше не хочется причинять людям боль из-за собственной растерянности и из-за того, что я так долго боялся принять самого себя. Теперь, когда я больше не бегу от себя и когда оглядываюсь назад, то понимаю, что всё это было не только счастьем, но и тихим предчувствием потери. Каждый смех, каждый солнечный отблеск в его волосах, каждое спокойное дыхание у меня на груди стало воспоминанием, которое уже никогда не повторится, отдавая болью. Болью, которую я пытаюсь заглушить неправильно. Нейролептики круглые, почти как маленькие солнца. Только в них нет настоящего тепла — лишь иллюзия, которая приходит ко мне, когда горло обжигает алкоголь.