Нити расстояния

И без того свободно свисающий галстук вдруг начинает казаться удавкой, сжимающей горло и мешающей дышать. Лёша срывает его резким движением, не глядя бросает на заднее сиденье. Он действует на автомате, почти не чувствуя собственных рук. Перед глазами всё ещё стоит сцена избиения. Стиснутые зубы блондина. Напряжённые плечи, в которых собиралась сила. Руки, тянущиеся к тому, кто лежал на ринге, и снова обрушивающиеся на тело тяжёлыми, точными ударами. Подрагивающие пальцы заводят машину. Двигатель отзывается тихим гулом, и светящиеся огни города начинают мелькать мимо один за другим, словно чьи-то равнодушные взгляды. Одна рука остаётся на руле, а в другую, как будто предназначенный для неё, ложится тонкий телефон. По привычке открывается самый дорогой душе диалог. Минута молчания постепенно заполняет салон до удушья. Воздух становится тяжёлым, липким, поэтому Лёша опускает стекло до самого низа, позволяя ночной прохладе ворваться внутрь и хоть немного выветрить ту печаль, которая уже въелась в него изнутри. Раздумья не длятся долго. Он почти уверен, что, что бы ни написал или ни записал туда, сообщения всё так же, как и месяцы до этого, останутся без ответа. Но надежда всё же теплилась. Хотелось прервать эту начатую им глупую игру и сказать всё прямо. Записать голосовое, признаться, что он всё слышал и видел собственными глазами, преодолевая желание забрать Сашу невиданной силой прямо с ринга и больше никогда не позволить приблизиться к этому месту. Иногда он дурачился и отправлял Саше список покупок, идеи для роликов или какую-нибудь глупость, лишь бы строка их диалога не уходила слишком далеко вниз. Когда диалог опускался слишком низко и имя его становилось не видно при открытии Телеграма, внутри Лёши поднимался тихий панический страх, будто вместе с этим он теряет и самого Сашу. Этого нельзя было допустить. Пусть хотя бы здесь он будет рядом. Пальцы медленно печатают, но не успевают отправить. Сообщение так и остаётся висеть, экран моргает, а на дисплее появляется звонок. Холодок пробегает по спине. Лёша совсем забыл. Сегодня он должен был быть не здесь. Когда он принимает вызов, в салоне воцаряется тяжёлая тишина. Тёмная БМВ останавливается на светофоре. Парень пользуется этим мгновением — проводит рукой по волосам, зарываясь пальцами в тёмные пряди, чувствуя, как внутри поднимается вина и странное нежелание первым нарушать молчание. — Алексей… — наконец голос матери звучит тихо, но в нём уже слышится напряжение и что-то строгое, почти церковное. Родной голос, который почему-то кажется чужим. От одного его звучания воспоминания поднимаются из глубины, как старые фотографии, которые лучше бы не трогать. — Сын, ты же обещал сегодня приехать домой. Я ждала тебя. Мы ждали. Лёша закрывает глаза на секунду и медленно выдыхает. На лице мелькают горечь и чувство вины. — Я помню, мам. Но я не обещал, что точно приеду. Прости. Я правда собирался… просто кое-что произошло. Мать будто не слышит его до конца. — Я уже начала молиться, чтобы Господь уберёг тебя на дороге, потому что сердце у меня было неспокойное. Думаю: может, беда какая случилась, может, сын мой где-то лежит без помощи. Где ты сейчас, Лёша? Скажи мне честно. Он смотрит на красный свет светофора, который кажется слишком ярким. — Это было непредвиденно. Мне нужно было сделать кое-что важное именно сегодня. Я только сейчас освободился, — тихо отвечает он. — Мам, давай я приеду на следующих выходных. Мы поедим где-нибудь вместе и спокойно поговорим. Мне правда жаль за сегодня. В трубке слышится короткий вдох, затем голос матери становится строже, плотнее. — Я пригласила пастора Андрея и брата из нашей молитвенной группы, — продолжает она, и в голосе начинает появляться холодная строгость. — Это люди благословенные, они слово Божье несут и души заблудшие наставляют. Я думала, ты посидишь с ними, послушаешь, может, печаль твоя пройдёт и сердце твоё смягчится. А ты не приехал, и я стою перед ними вместе с отцом, будто мать, у которой сын от Господа отвернулся. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Лёша сильнее сжимает руль. — Я не хотел, чтобы так вышло, правда. И снова это чувство. Снова он облажался, снова подвёл сообственную мать. Если она отвернётся, останется ли у него кто-то, кто любит его просто за то, что он есть? Хотя любила ли она его когда-нибудь таким? Сколько себя помнил, Лёша всегда был не тем сыном, которого она хотела видеть. Она никогда не хвалила его, не говорила о нём с гордостью перед знакомыми или гостями. О блогерстве предпочитала молчать, будто это что-то постыдное, или осторожно прикрывала правду другой историей — будто сын работает в банке, на хорошем месте, почти начальником отделения. Он всё время оказывался «не тем». Голос не тот, поведение не то, оценки были слишком низкими, ожидания — слишком высокими, а путь к Богу неожиданно не лежит рядом с её дорогой, а ведёт куда-то совсем в непостижимую для неё даль. Он чувствовал, что всё будет именно так и в этот раз. Придут церковные люди, будут говорить тихо, но так, будто каждое слово — наставление. Снова объяснять, как правильно жить. Куда идти. Кем быть. Поэтому Лёша и не дал согласия, что приедет. Ему просто хотелось обычного семейного застолья. Хотя бы раз — душевного, может быть даже тихого. Просто быть сыном рядом с родителями, а не человеком, которого снова пытаются исправить. — Не хотел, — повторяет она тихо, но уже жёстче. — А выходит именно так. Люди сидят у нас за столом, говорят о тебе, молятся за тебя, а ты где-то шатаешься по ночам, и в голосе твоём я слышу холод. Я мать, я чувствую, когда душа ребёнка начинает темнеть, и сегодня сердце моё ноет, будто Господь показывает мне, как далеко ты ушёл. Как чужеродная тьма окутывает тебя всё сильнее и сильнее, унося неведомо куда. Когда Лёша был маленьким, он помнил, как каждую ночь молился, прося Бога о милости, о благословении, о хотя бы крошечной искорке света в своём будущем. Он тогда верил, что однажды случится что-то, что всё выровняет, что справедливость всё-таки существует и она придёт сама, как обещанное чудо. Но чудо так и не пришло. Мир оказался гораздо злее и холоднее, чем ему рассказывали. Всё приходилось делать самому: выплывать, когда тонул, терпеть боль от тех, кто был сильнее, и выгрызать зубами то, что, казалось, должно было принадлежать ему по праву. Постепенно он учился принимать несправедливость такой, какая она есть, без небесной руки, которая остановит удар или поставит всё на место. И каждый раз, когда становилось особенно тяжело, внутри поднималось то же чувство — бессилие и глухая злость на самого себя за то, что когда-то он всё-таки наивно верил в чудо. — Ты осрамил меня перед людьми Божьими, Лёша, — голос её начинает подниматься, в нём появляется почти пугающая ярость. — Я пригласила их в дом с чистым сердцем, а теперь должна оправдываться за сына, который ведёт себя как богохульник! Ты думаешь, это пустяки? Думаешь, можно жить как хочешь и всё тебе простится? Она уже почти не сдерживается. Лёша начал чувствовать, что его ненавидят. — Запомни мои слова! Я не хочу видеть тебя, пока ты ходишь своими тёмными дорогами и гневишь Господа. Сегодня ты сильно разозлил свою мать и опозорил её перед уважаемыми людьми! Если в тебе ещё останется страх Божий и ты решишь вернуться к нему, тогда приходи, только тогда дверь моего дома будет открыта. Но пока в тебе столько упрямства и греха, не появляйся у меня на глазах, потому что я не хочу впускать в дом эту тьму! Связь обрывается резко. Светофор давно загорелся зелёным, а Лёша всё ещё сидит неподвижно, слушая, как в машине остаётся только ночной воздух и тяжесть её слов, будто чужое проклятие, которое не так просто стряхнуть. Сигналы машин сзади вдруг разрывают пространство, Лёша давит на газ в пол, и машина срывается с места, оставляя следы шин на асфальте. Теперь его ненавидят все. Бога уже давно с ним нет и не было. И спасение суждено сыскать лишь в одном. Место, в котором он оказался в очередной раз, тянуло и притягивало его тогда, когда казалось, что земля уходит у него из-под ног и весь мир рушится. Двигаясь вглубь зала, парень уже опрокидывает бутылку с каким-то алкоголем, делая большие жадные глотки. На лице больше нет ни тени сожаления или печали — наоборот, полное безразличие. Веки прикрыты, походка мягкая, а от алкоголя взмахи руками и движения тела, будто лёгкое подтанцовывание под музыку, становятся свободными и ненапряжёнными. Музыка била по барабанным перепонкам, людей вокруг было так много, что казалось — не протолкнуться, и это море вот-вот утащит тебя на дно. Неоновый свет делал лица почти неразличимыми, переплетался огоньками в новые оттенки и оставлял различимыми лишь обрывки эмоций. В этом месте всегда было много веществ, здесь было запрещено снимать, и в сеть никогда не попадали материалы с Лёшей, в каком бы состоянии он ни покидал это место. Вернее, все были слишком заняты более интересными вещами, чтобы рассматривать окружающих людей. На их лицах была эйфория, мимолётное счастье и ощущение, будто ты уже не совсем в реальности. Лёше тоже хотелось уйти. Исчезнуть внутри этой толпы. Раствориться так, чтобы больше не чувствовать ни тяжести, ни вины, ни этой тянущей пустоты внутри. Хотелось хоть ненадолго почувствовать лёгкость. Просто закончить этот день, который растянулся как наказание, как чёрная полоса, у которой не видно конца. Первая таблетка — чтобы унять дрожь в руках и заглушить слова, услышанные совсем недавно. Вторая — чтобы расслабиться и наконец вдохнуть глубже, не чувствуя, как всё внутри сжимается. Третью он проглотит, чтобы стереть из памяти искажённое яростью любимое лицо и вернуть хотя бы призрак той тёплой улыбки, которую он помнил лучше всего. Чтобы хотя бы на несколько часов перестать быть лишним, чужим, забытым. Вернуться туда, где он умел улыбаться. Когда его не избегали и не смотрели сквозь него. Когда он всё ещё что-то значил для кого-то. И вот эта грань уже пройдена. Он чувствует, как тёплая кровь буквально разливается по его венам и как к нему постепенно возвращаются приятные эмоции. Тьма отступает, движения становятся лёгкими, почти невесомыми, будто тело больше не принадлежит ему полностью. Музыка перестаёт так больно биться в груди, а свет больше не режет глаза. Суровый тяжёлый мир отступает на несколько шагов, оставляя позади себя лишь приглушённое эхо прежней боли. Если вселенная бесконечна, значит где-то далеко, в каком-то другом варианте реальности его копия обязательно существует. И Лёше хочется верить, что там он счастлив просто так. Выглядит так же, но без ежеминутной борьбы, без этого бесконечного доказывания, что он имеет право быть. Там, где его не пытаются подстроить под чьи-то идеалы, сломать, сделав совсем другим человеком, а любят взаимно. Там ему не нужны ни алкоголь, ни таблетки, чтобы почувствовать лёгкость и желание жить. Потому что здесь, в этой его жизни, похоже, другого способа у него уже не осталось. — Прости, я примчался так быстро, как только смог, едва увидев твоё сообщение. Тёплые руки обвили его со спины и прижали к себе, а мягкое дыхание коснулось кожи. От услышанного тона голоса по телу пробежали мурашки, а ноги стали ватными. Светлые пряди волос щекотали щёку, и Лёша на мгновение замер. Но глаза нашли того, кого он так искал, прямо перед собой. — Ты здесь, — прошептал Лёша, не в силах оторвать взгляда. Осознав, кто стоит перед ним, Лёша осторожно соприкоснулся с ним лбами, заглядывая в его зелёные глаза и сжимая толстовку на его плечах так сильно, что костяшки белели, словно если отпустить, Саша растворится в этом сумраке помещения и не оставит после себя ничего. — Я знаю, что это был ты. Я видел перевод, — тихо произнёс Саша, но острая улыбка играла на его губах. — Захотел побыть моим папиком? Честно, эта роль тебе не идёт, но шпион из тебя отменный. Лёша отстранился, но взгляд не отпускал его. Слова тонули в густом клубном дыму: — Если это поможет тебе не подвергать себя опасности и бросить бои, возьми эти деньги. Только прошу, в следующий раз скажи мне хоть слово, прежде чем исчезнуть или ввязаться во что-то подобное. Саша моргнул, и в глазах его на мгновение блеснула та же юная озорная искра, что когда-то сверкала в солнечном свете. Он наклонился ближе, так что их дыхания смешались, и шёпот Саши разлился по всему телу Лёши: — Прости, что заставил волноваться. Клянусь, я делаю это ради нас обоих. Я брошу бои, больше не появлюсь там. Больше не буду рисковать так безрассудно, но мне нужно, чтобы ты мне верил и дал немного времени. У меня есть план. Внезапно слова того дедули из зала снова всплыли в памяти, невольно возвращая его в то состояние растерянности и страха. Но думать об этом совершенно не хотелось, тем более прокручивать снова те болезненные слова, что впивались остриём в кожу. Мысль о том, что Сашу больше невозможно вернуть к прежней нормальной жизни, разъедала ядом. — У меня есть план, — продолжил он, и каждое слово тянулось, как густая смола в воздухе, — и ты часть этого плана. Я собираюсь взять с этих толстосумов как можно больше, а потом я уйду. Мы уйдём. Но мне нужно… кое-что довести до конца. — Какой ещё план, Саш? Расскажи мне, умоляю. Лёша нахмурился, ведь ему нужны были ответы. Он почувствовал, как в груди нарастает смесь тревоги и волнения, как будто весь мир сжался до размеров их взгляда. Но Саша не отвечал и не реагировал. Его длинные пальцы медленно блуждали по спине под рубашкой, и он сам будто растворялся в этом прикосновении, качаясь в такт музыке и не видя ничего вокруг. Внезапно Саша обрывает повисшую между ними паузу и впивается в губы Лёши поцелуем — жадным, горячим, будто в нём скопились все дни разлуки и недосказанные слова. Мир вокруг словно качнулся, земля ушла из-под ног, а музыка клуба растворилась где-то далеко, уступая место только их дыханию и неровному стуку сердец. Руки Лёши крепко притягивают Сашу к себе, гладят шею, волосы, и в этом трепетном касании вся нежность и облегчение от того, что наконец можно снова коснуться, убедиться, что он рядом, настоящий. Поцелуй становится глубже, медленнее, как будто они пытаются наверстать всё потерянное время, запомнить вкус и тепло друг друга. На короткое мгновение кажется, что весь мир сузился до двух людей, которые слишком долго скучали и теперь просто не могут оторваться. В первый раз по-настоящему он поцеловал его тогда на ступеньках в парке — осторожно, почти мимоходом, как будто это был не поцелуй, а тихое обещание вместо слов: «я здесь, мы живы, и больше этого не случится». Тогда Саша лишь мазнул языком по его губам, наконец позволил почувствовать теплоту его губ, задержавшись рядом всего на мгновение, словно боялся, что его поцелуй может оказаться слишком откровенным или кто-то это заметит. В его движениях чувствовалась скованность — страх реакции, страх показать перед Лёшей свою уязвимость. Он всегда будто держал между ними тонкую стену, не позволяя себе шагнуть дальше. Но сейчас всё было иначе. На мгновение их лбы соприкоснулись снова, соединяя прерывистое дыхание и сердца. Туман клубного дыма обволакивал их, но для Лёши это было почти священным моментом: он был рядом с ним, живым, и на мгновение он и вправду начал было верить, что есть план, который их действительно спасёт. — Блять, как же я скучал по тебе, — шептал Саша, нависая над Лёшей, облизывая мочку уха. — Я хочу быть с тобой. Только с тобой, всегда. Саша выглядел удивительно молодо сейчас перед ним. Его юный взгляд, почти белые длинные волосы, которые когда-то полюбились Лёше, казались нереальными, ведь отросли слишком быстро. Светлая свободная одежда, которую он сейчас больше не носит, мягко обволакивала крепкую фигуру, а на поясе висела розовая кепка — та самая, которую Лёша когда-то набил на своём теле как символ Парадеевича. И главное, на лице не было ни синяков, ни следов боя всего несколько часов назад. Перед ним стоял Саша таким, каким приехал к нему в Электросталь в первый день их встречи. Та же одежда и тот же взгляд. Но разум отказывался принимать реальность и бороться с пугающей мыслью, что это может быть лишь видение. Постепенно, медленно что-то начало щёлкать в голове — неуловимая трещина в реальности. Странность запаха, тон голоса, лёгкая неровность дыхания. Но руки Лёши не хотели отпускать его, снова находили лицо Саши перед собой, губы целовали веснушки, а тело тянуло к нему, ощущая нахлынувшее возбуждение и притяжение. — Прошу тебя, пойдём в кабинку, или я отсосу тебе прямо здесь и сейчас, — голос казался совершенно чужим, а слова слишком резкими, и Лёша больше не может это игнорировать. Их губы соприкасаются жарко и идеально, словно идеально подобранные пазлы, но в каждом касании появилась дрожь, нервная игла тревоги. Лёша почувствовал холод на кончиках пальцев, будто кто-то посторонний шевельнулся между ними. Он пытается увернуться от губ, которые пытались снова и снова поймать его, и промолвил сквозь перехватывающее дыхание: — Скажи мне… скажи моё имя, если это действительно ты, — пытался словить его взгляд, оттягивая за волосы. — Произнеси моё имя. Зелёные глаза исчезли. На их месте — голубые, чужие, смотрящие прямо в душу. Любимая улыбка растворилась в дыму. Родное лицо больше не здесь, хотя тепло его кожи ещё теплится на губах. Лёша замер, ведь чувство ужаса растеклось по спине, впиваясь в каждый нерв. — Извини, я знаю, кто ты, — сказал чужой голос с насмешкой, игривой и циничной. — Но ты так обалденно целуешься, что подумал, наше знакомство можно отложить. — Кто...? — Я Кирилл, а ты Кореш из Хазяевов, да? Кстати, ты самый симпатичный из всех. Омерзение и страх накатывали одновременно. Лёша грубо отстранился, пятясь назад, пальцы судорожно сжимали воздух. Всё вокруг стало чужим, клубные огни теперь кололи глаза, а музыка давила на виски. Рука тянется к телефону. Экран быстро разблокируется, и с удушающей ясностью приходит осознание: сообщение Саше так и висит неотправленным. Он ему ничего не писал. Он знал — так происходит всегда, и всё равно потерялся во времени, потерял ему счёт и не заметил, как иллюзия начала болезненно растворяться и утекать сквозь пальцы. И всё же где-то в глубине души, в том самом крохотном уголке, он надеялся, что когда-нибудь это будет по-настоящему. Однажды всё это станет реальным, а не лишь болезненным видением. — Прости, мне пора. — Эй, что за облом? Незнакомец остаётся стоять посреди зала в недоумении, а Лёше пора. Пора найти место, где его никто не найдёт и не потревожит.

***

Саша тихо открыл дверь и зашёл в квартиру, привычно ожидая, что Кая спит. Но тусклый свет на кухне сразу выдал чьё-то присутствие. Она стояла там, словно замершая в ожидании, и на её лице читалась смесь усталости и тяжёлой горечи. Кая не сразу заговорила, просто наблюдала, как он кладёт ключи на стол и снимает куртку. Саша бросил сумку на пол, втянув воздух сквозь зубы от резкой боли, но не сказал ни слова. Даже когда заметил два собранных чемодана у выхода. Глаза её следили за ним: за родным лицом, за руками, за силуэтом, словно пытаясь отпечатать каждую важную деталь в памяти. Она видела, как он садится за стол напротив и молчаливо смотрит на фонарь за окном. Куда-то сквозь неё, как будто его разум даже сейчас был не здесь. — Мы практически не видимся больше, — начала Кая, сжимаясь всем телом, — не говорим. Я не знаю, во что ты ввязался, почему на тебе раны, и ты приходишь домой всегда поздно. В какой-то момент у меня появилось ощущение, что мы стали просто сожителями. Хотелось начать с других слов, но эмоции предательски захлестнули с головой. Её взгляд задержался на его разбитой губе. Боль от его ран снова отразилась и в ней самой, даже спустя столько одиноких ночей и часов ожидания в пустой квартире. — Я честно пыталась что-то исправить, но тебе это стало неинтересно. Я вижу, что ты другой, — сказала она, голос дрожал. — Совсем другой. Раньше ты был… — Кая замолчала, будто искала слова. — Я не могу понять, кто передо мной. Ты замкнутый, холодный… и всегда куда-то спешишь. Я больше так не могу. Саша подошёл ближе, но не к ней, а к окну, оперся на подоконник. Внутри него бушевало что-то, что он не мог объяснить, кроме пустоты и решимости. — Этот разговор должен был состояться раньше, но я постоянно всё оттягиваю до последнего момента, — наконец сказал он, а внутри неё что-то мгновенно оборвалось. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Не нужно было ждать, пока я изменюсь или стану прежним. — Его голос чуть дрожал, но слова были точны, как лезвие. — Если мы сейчас решим идти разными дорогами, так будет лучше и безопаснее для нас обоих. Руки Каи ещё сильнее сжались, а сил хватило лишь повернуть голову к нему, чувствуя, как внутри растёт ком боли и разочарования. Она подняла глаза, и в них блеснули слёзы. — Я прочитала твои заметки, Саша… — Ты сделала что? Зелёные изумруды его глаз были остры и пронзали взглядом точно, не оставляя даже миллисекунды на то, чтобы промолчать. — Прости меня, — проговорила она на одном дыхании, но голос дрожал, — иначе я сошла бы с ума. Ты понятия не имеешь, что такое быть в неведении, зная, что с твоим любимым человеком что-то происходит, и отчаянно хотеть ему помочь. Ты никогда не поймёшь этого, ведь тебе было в основном плевать на чувства других, – тихий всхлип и доля секунды, чтобы вернуть самообладание и закончить то, что так давно хотелось произнести вслух. — И я на самом деле поняла, что моя помощь никогда не была тебе нужна… но не хотела признавать. У меня ведь всегда были нулевые шансы, так как ты уже давно выбрал другого человека. Внутри Каи бушевали воспоминания, как ударные волны, сжимая сердце. Каждую ночь, когда квартира оставалась пустой и тёмной, она ждала его возвращения, прислушиваясь к скрипу подъезда и надеясь увидеть силуэт в дверях. Она вспоминала каждый жест, каждое слово, каждую попытку быть рядом. Она готовила ужины, оставляла записки, устраивала свидания, делала всё, чтобы он почувствовал её присутствие. Но теперь понимала — он уже давно ушёл мыслями и сердцем. — Значит ты всё знаешь, — тихо сказал Саша. — Мы оба достаточно сильно изменились и многое поняли о себе, пока были вместе. Губы приоткрываются, но девушка на мгновение осекается, смахивая слёзы. А затем продолжает: — Знаешь, у меня так долго не выходит из головы тот киновечер со всеми, когда к нам пришли Лёша с Аней. Я прокручивала те события в голове снова и снова сотни раз, твой взгляд, как ты был замкнут и холоден ко мне тогда, — Кая слабо усмехнулась, но улыбка тут же погасла. — Но, когда я прочитала твои мысли, всё вдруг стало на свои места. Воспоминания нахлынули тяжёлой волной, выбивая кислород из лёгких. Ей нужно было проговорить это, чтобы принять и отпустить окончательно. Она видела тот вечер перед глазами ярко и отчётливо, словно это было вчера: ребята смеялись, выбирали какое кино смотреть, шумели в гостиной, пока входная дверь не открылась. Лёша вошёл радостный, улыбчивый, но немного взволнованный, приобнимая свою новую девушку — яркую, необычайно уверенную в себе, словно из другого мира. По её вызывающему, чуть нелепому наряду и ярким губам было ясно: она хотела притянуть к себе все взгляды сегодня. Комната наполнилась голосами, движением, знакомствами. Всё внимание сосредоточилось на них двоих. Кая сделала шаг вперёд, чтобы подойти познакомиться, но боковым зрением заметила, что Саша не следовал за ней. Он остался стоять на краю гостиной, неподвижный, с ледяным взглядом. Он не видел ни Каю, не чувствовал шума вокруг. Его взгляд был прикован к фигуре напротив — к яркой, полной любви во взгляде, к которой его друг уже наверняка принадлежал мыслями и сердцем, раз она появилась здесь. Тогда Кая подумала, что они с Сашей знакомы, что он общался с Аней раньше. Но, как оказалось позже, это было не так. В тот день её сердце больше не находило покоя: она то и дело ловила на себе его отстранённый взгляд и услышала от него не более пары слов за весь вечер. Лёша оставался в гостиной, среди смеха и разговоров, а Саша натянул капюшон и незаметно ускользнул на балкон. За ним проследовал Фрама, тоже заметивший перемену в друге и напряжение в воздухе. Через пару минут, чтобы не вызывать подозрений, на носочках вышла Кая и тихо затаилась за приоткрытой дверью балкона. Она прижалась к холодной стене, стараясь дышать едва слышно. Парни стояли там долго, в полумраке. И Кая услышала. Слышала слова, что будили бурю внутри: «Я не могу объяснить свои чувства сейчас». «Она не та, кто ему нужен. Я понял это сразу, как только увидел её. Они совершенно из разных миров». «У нас с Каей… не всё хорошо сейчас». Последние слова ударили по сердцу, как холодный клинок. То ли от холодной стены, то ли от услышанного, она ощущала, как каждая клетка тела дрожит, будто всё внутри рушится. Это был не взгляд ревности — это было осознание: человек, которого она любила и которого всё ещё пыталась удержать, неумолимо уходит из её мира. С того дня её сердце и мысли больше не принадлежали ей. Они остались на том балконе, вместе с холодными словами и ветром, сквозившим через приоткрытую дверь, по голым ногам, оставляя ледяной отпечаток. Их любовь подходила к концу, и ей казалось, что исцеления, панацеи для этой раны, больше не достать. — Я причинил тебе достаточно боли. Похоже, я и вправду не хороший человек и не заслуживаю многого из того, что имею. Надеюсь, в будущем ты больше не подпустишь к себе таких людей, как я, — его будто кидало из стороны в сторону. Глаза покраснели, но слёз не было. Что-то жгло его изнутри, разъедая и не давая ни выдохнуть, ни сказать больше ни слова. — Так это конец? — прошептала она. Саша кивнул, принимая её слова молчаливо. Потом спокойно сказал: — Я знаю, что тебе некуда идти, так что можешь остаться здесь. Я съеду завтра утром и заберу свои вещи. Твоя жизнь — она твоя, Кая. Я не хочу причинять тебе боль своим присутствием и подвергать тебя какой-либо опасности. Она осела на пол, сжимая руки на коленях, ощущая, как одиночество накатывает волной, холодное и тяжёлое, заполняя квартиру. Он ушёл, оставив её с его заметками и с пониманием, что прошлое нельзя вернуть. Любовь, которую она носила, теперь превратилась в горькое эхо. Она понимала: всё кончено, и вместе с этим ушло тепло их совместной жизни. Остались лишь пустая оболочка и холодные стены.

***

Под воздействием алкоголя, таблеток и эмоционального срыва пролёты преодолеваются достаточно легко. В Лёшином ЖК оказалось очень просто выйти на крышу — упущение, которым он иногда пользовался, чтобы побыть одному и посмотреть на ночное небо. Особенно сегодня чья-то забывчивость сыграла Лёше на руку, чему он был несказанно рад. Парень с лёгкостью обходит гнёзда со свёрнутыми проводами и с разбега запрыгивает на парапет, останавливаясь у самого края. Сбившееся дыхание выпускает клубы горячего воздуха в прохладное пространство. Ветер треплет тёмные волосы, поднимает полы пиджака. Город шумит где-то внизу, сейчас такой далёкий и чужой. Парень смотрит вниз и замирает. Не отрывая взгляда от асфальта далеко внизу, он набирает номер. Трубку берут не сразу. — Ирина Валерьевна, вы одна из самых умных женщин, которых я знаю, — хотел звучать радостно, но на глазах заблестели слёзы. Его голос звучит хрипло, будто он долго молчал. На том конце на секунду повисает пауза, затем голос психолога — сонный, но мгновенно ставший внимательным и настороженным. — Алексей, вообще-то вы меня заблокировали, если не помните. Но я рада, что вы позвонили, — тяжёлые раздумья этой женщины были ощутимы даже по телефону. — Скажите мне честно… вы сейчас пьяны? Лёша тихо усмехается, но в этом звуке больше усталости, чем веселья. — Немного… — он хрипло выдыхает и проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть усталость и шум в голове. — Я… я пишу дневники, как вы и говорили. Но вам не повезло с пациентом. Я пишу там только об одном человеке. О том, что всплывает вспышками в моей памяти… Он на секунду замолкает. Взгляд всё ещё прикован к темноте внизу. — Вещи, которые я вспоминаю благодаря этому… они не делают мне легче. И да, поэтому я снова сорвался сегодня, — слова выходят тяжело, будто застревают в горле. — Я прямо сейчас стою на краю крыши. И меня пугает кое-что. Я абсолютно не чувствую страха. Хотя я ужасно боюсь высоты. Тишина же в трубке становится напряжённой. Когда психолог снова говорит, её голос мягкий, но очень собранный — как у человека, который понимает опасную шаткость ситуации. — Лёша, спасибо, что вы позвонили и делитесь этим со мной. Это действительно важно. Но для начала давайте сделаем так: пока мы разговариваем, попробуйте сделать один небольшой шаг назад. Не нужно сразу уходить с крыши. Просто шаг. Мне важно знать, что вы чуть дальше от края, хорошо? Серьёзность и острота момента заставляют привычное спокойствие исчезнуть с её лица, но в голосе нет даже намёка на волнение. Лёша молчит несколько секунд. Ветер гудит в динамике. Но заветного звука, когда подошва касается бетона, она так и не услышала. — Вы наверняка прочитали много научных книг и можете сказать мне кое-что, — его голос звучит тише, почти задумчиво. — Вы верите в перерождение? Если в этой жизни я родился сломанным и не понимаю, как жить дальше… смогу ли я, шагнув сейчас вниз, проснуться в другом мире и быть счастливым? Или меня ждёт просто бесконечная тьма, если я сделаю сейчас шаг вперёд? Лунный свет ложится на край крыши холодным серебром, скользит по его лицу и делает глаза темнее, глубже, словно в них отражается небо без ответа. Он напоминает красивую звезду, ярко мерцающую, но жаждущую упасть вниз, надеясь, что чьё-то желание будет о нём. — Мне кажется… не чувствовать ничего и видеть только тьму было бы для меня освобождением. Женщина отвечает не сразу, тщательно подбирая слова, прикладывая свободную руку ко лбу. — Лёша, когда человеку так больно, как вам сейчас, мозг начинает искать любой выход из этой боли. Даже если этот выход — исчезнуть. Это не значит, что вы действительно хотите умереть. Это значит, что вы очень устали нести всё это один. Её голос становится чуть теплее. — И вы не сломанный человек. Вы человек, которому пришлось пережить слишком многое без желанной поддержки в нужный момент. Но вы всё ещё можете найти её во мне, людях рядом или… — В Боге? Как вы думаете, существует ли он на самом деле? Если где-то есть мир, где я счастлив и мои чувства взаимны… может ли он хотя бы раз быть милостив ко мне и позволить мне на минуту увидеть себя счастливым в том мире, прежде чем я исчезну? Пауза на линии длится чуть дольше. Женщина ощущала одновременно шок и тревогу: диалог не поддавался привычной динамике, и казалось, что каждое её слово может стать последней ошибкой. — Я не могу доказать вам, существует ли что-то свыше нас, — относительно спокойно говорит она. — Но я точно знаю одну вещь. Когда человек стоит на крыше и всё равно звонит кому-то, это значит, что внутри него есть часть, которая всё ещё хочет жить. И сейчас эта часть разговаривает со мной. Лёша тихо выдыхает. — Возможно. — Лёша, скажите мне… что произошло сегодня? Что стало последней точкой? Ветер проходит по крыше сильнее, и город под ними гудит, будто далёкое море. Он долго молчит. Очень долго. — Эта боль не навсегда, она обязательно уйдёт, — мягко продолжает она. — И мы обязательно встретимся. Например, на этой неделе, как вам идея? Но Лёша уже не слышит этих слов. Его руки опущены, телефон больше не держит у уха. Взгляд тянется к небу, к мигающим огням самолётов где-то далеко, к свету, который кажется далеким, почти недостижимым. До него доносится еле различимая мелодия пианино из чьей-то квартиры, нежная и печальная, тонкая ниточка красоты, которую этот мир готов дарить всем — только не ему. Этот мир прекрасен, думает он, и сердце сжимается от осознания. От мысли, что очень устал, телом и душой. Мир без него обязательно продолжит жить, шуметь, смеяться, когда он сделает свой шаг. И кажется, что даже музыка слышит это, превращаясь в последнюю прощальную песню, тихую и безмолвную одновременно, оставляя за собой только след воспоминаний, отпечаток души, которую больше не спасти. Телефон вибрирует в руке, перед тем как упасть на бетон. Он опускает взгляд на экран. Сообщение. Впервые за долгое время. Саша: «Можно переночевать у тебя сегодня? Мне некуда идти» Кровь резко приливает к сердцу. Лёша делает шаг назад. Сообщение тянет его, и он падает спиной на холодный асфальт крыши. В руке — телефон, экран которого светится, как маленький маяк в этой тьме. Ночь остаётся холодной и становится свидетелем того, что порой вместо тысячи достаточно одного слова, одного мгновения, одного сообщения, чтобы сердце снова захотело жить.