Нити расстояния

Лёша метался по квартире из угла в угол, хватал валяющиеся на полу вещи и бросал их в корзину для белья, будто чем быстрее он их соберёт, тем быстрее сможет собрать и свои мысли. В голове снова и снова прокручивались слова, которые он хотел сказать Саше, как только тот переступит порог. Сердце сжималось и рвалось в груди так же яростно, как его руки сжимали рукава испачканной рубашки, в которой он едва удерживал дыхание. Он репетировал предложения снова и снова, проговаривал беззвучно одними лишь губами, уверенный, что сейчас, в эту секунду, выскажется полностью, без удержек, изольёт всё, что копилось внутри: за ложь, за холодность, за закрытость, за полное безразличие к тому, что Лёша волновался, переживал, пытался понять. За то, что Саша никогда не делился своими делами. Но как только нужна была помощь или место для ночёвки, он тут же находил его номер. Внезапное осознание заставило Лёшу замереть посреди комнаты. А что, если он просто использует его? Удобный друг, готовый помочь по первому же зову. В тишине квартиры мысли казались ещё громче. Он подошёл к окну, прищурив глаза и сделав узкую щёлочку между жалюзи, чтобы выглянуть на пустынную улицу. Каждый световой блик казался подозрительным, каждая тень — возможной угрозой. Асфальт был усыпан трещинами и тёмными пятнами старого дождя. Между панельными домами тянулись ряды припаркованных машин, молчаливых и холодных, словно они тоже спали, укрывшись под тусклым светом редких фонарей. Один из них мигал слабым жёлтым светом, освещая кусок детской площадки — ржавые качели, которые тихо поскрипывали от ветра, и покосившуюся горку, по которой днём скатывались дети, а теперь на ней лежали только сухие листья и тени. Двор был почти пустым, но в этой пустоте жила странная тревога. Тени между машинами казались слишком густыми, слишком неподвижными, будто в них мог кто-то стоять и наблюдать. Из-за этого паранойя в последнее время стала постоянной спутницей: ощущение, что за ним следят, навязчивые мысли о том, что квартира больше не безопасна всё сильнее одолевали его. А незнакомые авто у подъезда стали теперь страшнее любого катаклизма. И вот — короткий звук дверного звонка. Кончики пальцев похолодели, шаги Лёши тяжёлые, уверенные, как если бы он уже прошёл всю дистанцию между их двумя мирами, и теперь эти миры сталкиваются здесь, в его квартире. Парень быстро поправляет спутанные волосы, босые ноги движутся уверенно, а в голове уже готова первая строчка, тщательно выстраданная и отрепетированная. «Чувствую, что ты заблудился. Свернул на дорогу, где тебя не должно было быть. Но я рядом. Я достучусь до тебя и проведу обратно, даже если придётся идти через весь этот мрак вместе с тобой» Но слова застревают в горле, а дыхание обрывается, когда их взгляды сталкиваются. Дверь медленно открывается, блондин входит, и Лёша пятится назад, не произнеся ни слова, но чувствует. От него пахло чистотой, тёплой кожей и лёгким древесным парфюмом. — Мне кажется, за мной кто-то следовал на машине по пути, но мне удалось оторваться, — слышится его знакомый тон, что ощущался слишком мягким и тёплым в стенах этой пустынной и холодной квартиры. Саша не включает свет в прихожей, благо тусклое свечение из приоткрытой двери ванной комнаты слегка освещает пространство. Куртка падает на пол рядом со спортивной сумкой, а Лёша не сводит с Саши взгляда, стоит поодаль, держит дистанцию и так и не произносит ни звука. Перед глазами всплывают воспоминания: Сашины сжатые кулаки, мгновение, когда он хватает соперника и со всей силы швыряет на пол, ударяя ногой в живот. Перед глазами — его сжатые скулы, резкие и точные движения, говорящие о том, что реакция сильнее, движения быстрее, а руки беспощаднее в любом случае. Смазанные бордовые пятна на подбородке, кровавая улыбка — всё это ещё живо в памяти. И самое пугающее — это тот же человек, что стоит перед ним сейчас. Одного желания, одной мысли, одного неосторожного слова о том, что Лёша был там во время боя и всё видел, может быть достаточно, чтобы Саша разобрался с лишним свидетелем прямо здесь и сейчас. И мысль о том, что он будет сам же в этом виноват, ударяет сознание о землю сильнее, чем ожидалось. Выдал себя сам переводом денег, ещё и оставил явную подсказку. Он осознал, что пустил зверя добровольно в своё единственное безопасное место и теперь Саше достаточно лишь клацнуть челюстью на его шее. Глупец. — Даже не скажешь мне привет? – Сашин тембр голоса возвращает в реальность резко, без промедлений. — Да пошёл ты, – вышло чуть грубее, чем того хотелось, но алкоголь в его крови было невозможно контролировать. — Что ты сказал? — Я сказал иди нахрен. Тебя здесь всё равно нет, и ты мне ничего не сделаешь. Улыбка на Лёшином лице в этот момент — это реакция на стресс или же защитная маска, которую в сложный момент он надевает автоматически? Его это всегда раздражало. Раздражало до тихой злости на самого себя. Каждый раз, когда происходило что-то страшное или выбивающее почву из-под ног, он почему-то не мог говорить об этом иначе. Слова выходили спокойными, иногда даже ровными, а на губах оставалась эта нелепая, неуместная улыбка. Со стороны это всегда выглядело странно. Люди, которые плохо его знали, начинали переглядываться, хмурились или смотрели так, будто перед ними стоит человек, которому происходящее почему-то кажется смешным. Будто он не понимает серьёзности момента. И тогда в их взглядах появлялось то самое выражение — смесь недоумения и осторожности. «Странный» «Сумасшедший» И, если честно, в каком-то смысле они были правы. — Ты моё воображение, моя иллюзия, которую я сам себе придумал и которая вскоре исчезнет сама собой. Лёша пятится назад, но чужие руки находят его запястья слишком быстро. Они останавливают его и удерживают напротив, пока зелёные глаза внимательно сканируют его лицо. Почему-то Саша дышит слишком глубоко, тяжело, как будто каждое движение Лёши отражается на нём. — Эй, ты что, выпил? — взгляд наконец отпускает лицо Лёши и скользит вниз, по одежде. Лицо резко хмурится, губы приоткрываются. — Какого хрена …Ты где-то на чердаке извалялся? Почему ты весь в пыли? — Ну да, — в его голосе проскальзывает нервное напряжение. — Хотел попробовать полетать, как Карлсон, но ты, как всегда, всё мне обломал. Саша усмехается, сжимая пальцами переносицу, даже понятия не имея и не подозревая, что на самом деле скрывалось за этой шуткой. — Такс, пойдём-ка со мной. Помнишь, как мы закалялись зимой в холодной проруби? Думаю, холодный душ сейчас точно не будет лишним. От этих слов по спине мгновенно пробежали мурашки, а в глазах Лёши застыл неподдельный ужас. Но Саша был неумолим. Подталкивая его широкой грудью, уговаривая и одновременно не оставляя ни малейшего шанса отступить, он медленно вёл Лёшу к свету ванной комнаты, всё ближе к душу. На губах у него играла усмешка — спокойная, уверенная. Он прекрасно понимал: Лёше уже не отвертеться. — Нет! Умоляю, мне уже легче. Я правда не пил много! Саша оказывается сильнее и всё же усаживает Лёшу в ванну и тут же выкручивает холодную воду на максимум, второй рукой удерживая его, чтобы тот не выскочил обратно. Ледяной поток обрушивается мгновенно — промокает одежда, волосы, холодные струи впиваются в кожу, выбивая из груди резкий выдох. Но вместе с этим холодом вода будто смывает тяжесть, напряжение, мутную боль прошедшего дня. — Нет уж! Сам ты так просто не отделаешься! И сухим не останешься — даже не мечтай! Тон Лёши вдруг меняется. Голос становится живым, узнаваемым. В глазах вспыхивает тот самый, давно забытый блеск. Будто в уставшего, потухшего парня вдруг снова вдохнули жизнь — вместе со смехом, с той самой лёгкой дерзкой улыбкой. Саша эту перемену замечает сразу. Он нарочно держит лейку душа не слишком крепко, словно случайно позволяя Лёше выхватить её. Он прекрасно понимает, что через секунду сам промокнет до нитки — и всё равно позволяет. На мгновение лишь закрывает глаза, когда холодная вода ударяет по коже, течёт под толстовку, стекает по спине. Он глубоко вдыхает, терпит эту ледяную волну, которая сначала обжигает холодом, а затем постепенно становится теплее. Он закрывает глаза лишь на секунду, а когда снова открывает их, мгновенно находит Лёшу перед собой. Перед ним — счастливое лицо, живое и та самая улыбка, по которой он так безумно скучал все это время. Она возвращает его далеко назад, в их первую встречу, в тёплое лето, наполненное солнцем, смехом и бесконечными разговорами, в то время, когда их почти никто не знал и когда они сами ещё не успели потеряться в чужих ожиданиях и собственных ошибках. Время, когда слава была не утомительна, внимание не раздражало, а мир казался огромным, но совсем не страшным, потому что у них было самое важное — они были друг у друга. Только они двое. А после весь остальной мир. — Я принесу тебе одежду, — говорит Саша, наклоняясь, чтобы встать. И в этот момент их пальцы едва заметно соприкасаются. Совсем случайно. Лёша невольно задерживает взгляд на его руке. — Возьми себе тоже что-нибудь, чтобы спать. Надеюсь, по размеру что-то подойдёт, — добавляет Лёша уже с лёгкой ухмылкой. Брюнет остаётся в комнате один, почти сразу снова ощущая, как холод постепенно возвращается и словно подступает со всех сторон, медленно пробираясь под кожу, отчего нижняя челюсть начинает едва заметно подрагивать, будто тело всё ещё не может окончательно прийти в себя. Тяжёлые шаги Саши постепенно затихают где-то в глубине квартиры, растворяясь за стенами. Мысли больше не путаются и не цепляются одна за другую. Это значит, что нужное ему действие нейролептиков перестало действовать. А значит Саша должен был бы вот-вот исчезнуть. Но хлопок дверцы шкафа и тихое копошение в одежде, доносящееся из соседней комнаты, упорно говорят об обратном, заставляя Лёшу настороженно прислушиваться к каждому звуку, словно от этого зависит, останется ли реальность на месте или снова рассыплется на обрывки. Вот бы сейчас достать телефон, открыть его сообщение ещё раз и убедиться, что всё это действительно произошло, что слова на экране по-прежнему там. Вот бы ещё вспомнить, где он оставил этот чёртов телефон… Саша появляется снова в свободной футболке и таких же удлинённых серых шортах. Ведёт себя спокойно, помогает Лёше подняться из ванны, протягивает чистую одежду и остаётся стоять перед ним. Неподвижно. Почти тяжело. Кожа его горячая и чувствуется так реально, дыхание ровное, но светлый взгляд становится серьёзным, а брови сходятся на переносице. — Что? Переодеться я и сам смогу, — показывает ему на свою мокрую рубашку, что стала прозрачной, стараясь звучать бодрее. — Мне уже лучше. Саша молчит секунду, не сводя взгляда. — Ты обещал мне, что больше не будешь принимать. Лёша поднимает глаза. И в них уже нет смеха. — А ты обещал, что не уйдёшь, — быстро выпаливает он. — Только вот не я первый из нас двоих нарушил обещание. В комнате становится тихо. Почти глухо. Будто между ними вдруг снова выросла та самая невидимая стена, которую оба так долго пытались не замечать. Саша резко разворачивается и уходит в другую комнату, не пытаясь ни упираться, ни спорить, ни оправдываться, будто все возможные слова вдруг стали бесполезными. Он просто уходит, стыдясь смотреть на Лёшу, потому что где-то глубоко внутри понимает: тот прав. Брюнет наспех вытирает волосы полотенцем и дрожащими пальцами натягивает одежду, торопясь больше из-за беспокойства, чем из-за холода. Сердце колотится как безумное, будто пытается вырваться из груди, но мысли уже не цепляются за боль или усталость — они упрямо тянутся вслед за Сашей. В спальне горит настольная лампа, и к её свету добавляется холодное неоновое свечение настенной ленты. Кровать остаётся не заправленной, на столе разбросана неподключенная уцелевшая техника: микрофон, гарнитура, провода, а на экране компьютера медленно пульсируют огни режима ожидания, потому что Лёша почти никогда не выключает его. Саша сидит спиной к нему, в углу комнаты. Там, где Лёша раньше сложил все потрёпанные и на эмоциях разорванные фотографии. Сейчас Саша пытается найти среди клочков нужные кусочки и собрать их обратно, как пазл, но выходит плохо — слишком сильно они порваны, слишком хаотично разошлись линии разрыва. — У меня не сохранилось этой фотографии в телефоне, — тихо говорит он. — А ты её разорвал. И этой тоже. На большом фото они были всем составом — старым, самым дружным составом Хазяевов, тем самым, который казался когда-то нерушимым. На второй полароидной фотографии когда-то были изображены Лёша, Саша и Гориллыч во время их первой поездки в Тай, ещё немного растерянные от жары, солнца и внезапного ощущения свободы. На другой фотографии — они с Фрамой и Илюхой на съёмке «Шести комнат», уставшие, но довольные, пойманные камерой в тот редкий момент, когда работа вдруг превращалась в искренний смех и живую дружбу. Но теперь всего этого больше нет. Скорее всего, ни одна из них не подлежит восстановлению, а цифровых копий тоже нигде больше нет. Будто вместе с бумагой исчезли и сами мгновения, которые когда-то казались такими важными и живыми. Лёше было непривычно видеть Сашу в своей комнате после всего. Он выглядел почти нереальным, словно случайно появившимся из его сна, и в то же время удивительно уютным в его одежде, слишком естественным в этом пространстве, будто всегда был частью его мира. Саша сидел на полу, осторожно, почти боязливо перекладывая кусочки разорванных фотографий кончиками пальцев, словно любое резкое движение могло окончательно разрушить то немногое, что ещё можно попытаться собрать, будто тонкая бумага под его руками способна рассыпаться в пыль или тихо раствориться в воздухе. Лёша так долго мечтал об этой картине, бесконечное количество раз прокручивал её в своей голове, представляя, как однажды Саша будет здесь, среди его вещей, среди привычного беспорядка, под мягким светом лампы, будто это всегда было их общее пространство. Он представлял, что в этот момент почувствует облегчение, тихую радость или хотя бы странное, тёплое ощущение сбывшейся мечты, как он когда-то позволял себе воображать. Но сейчас, когда Саша действительно сидел здесь, в его комнате, в нескольких шагах от него, живой, настоящий, Лёша не чувствовал ни облегчения, ни радости. Он чувствовал только волнение — глухое, нарастающее ощущение надвигающегося чего-то. — Я был не в себе в тот момент. В порыве отчаяния или злости, когда эмоции накрывают с головой, человек иногда делает ужасные вещи, совершенно нетипичные для себя, — тихо произносит он, наблюдая, как Саша пытается совместить разорванные края. — Такие вещи, которые в обычном состоянии он бы никогда не сделал… Всё, что ещё минуту назад казалось важным и дорогим, вдруг теряет значение, а сам человек становится… пугающим, почти чужим, будто смотришь на кого-то, кого раньше совсем не знал. Саша замирает. Его пальцы останавливаются на полпути, удерживая тонкий клочок бумаги, и спустя мгновение он медленно поворачивает голову в сторону Лёши, оставаясь сидеть на полу. — И я тоже? — ангел смотрит на него снизу вверх, и в этом взгляде появляется что-то почти уязвимое. — Я тоже… испугал тебя? Когда ты увидел меня на ринге? Он знает. Притворяться и скрываться уже бесполезно, но эта мысль не делает легче. Лёша на секунду отводит взгляд, словно пытаясь собрать мысли, руки прячутся в глубоких карманах мягких штанов, а плечи опускаются чуть ниже, будто на них внезапно легла невидимая тяжесть. — Я увидел тебя совсем с другой стороны, — тихо отвечает он. — С той, с которой не хотел и не ожидал тебя увидеть. И особенно… что ты делаешь это из-за денег. Саша резко выдыхает. В следующее мгновение он уже на ногах — почти невероятно быстро, словно поднялся с пола в тот короткий миг, когда Лёша просто моргнул. Теперь они стоят почти на одном уровне, слишком близко, чтобы не чувствовать тепло друг друга. — Моя главная причина — это не деньги, — говорит он резко, с нажимом, будто каждое слово должно врезаться в пространство между ними. — Тебя вообще не должно было быть там, Лёш. Ты не должен был этого видеть. Я не хотел этого. Он на секунду сжимает в пальцах кусочек фотографии — тот самый, где они были вдвоём. Бумага издаёт характерный звук. — В любом случае часть денег я переведу тебе обратно, а другую верну лично. И мне плевать, что ты на это скажешь — от тебя я деньги никогда не возьму. Я и так должен тебе слишком много. Лёша отводит взгляд, но дыхание уже становится заметно чаще. Саша делает ещё один шаг навстречу, почти неосознанно, и кладёт свои тяжёлые руки ему на плечи, но никто из них не отстраняется. От этого прикосновения по коже пробегает тонкая, почти болезненная волна тепла. — Мне остался всего один бой, — говорит Саша уже тише, пытаясь достучаться. — Очень важный. Чтобы расставить все точки. И на этом эта чёрная полоса для нас закончится. Я начну новый этап… совсем другую жизнь, которую всегда хотел. — Новый этап? — Лёша поднимает на него глаза. — Ты врёшь, Саша… Их взгляды сталкиваются, и в этом столкновении столько напряжения, столько несказанных слов, столько попыток понять друг друга, что все остальные звуки в комнате будто исчезают. — Даже сейчас, — продолжает он почти шёпотом, — глядя мне прямо в глаза, ты всё равно врёшь. Мир вокруг будто глохнет. Лампа тихо гудит, неон мягко переливается на стене, но всё это уходит куда-то на задний план. Остаётся только расстояние между ними — слишком маленькое, чтобы не чувствовать дыхание на губах друг друга. Пальцы Лёши едва заметно касаются края Сашиной футболки, будто проверяет, настоящий ли он, не исчезнет ли снова. — Я могу остаться у тебя… подольше, чем на одну ночь? Чтобы доказать тебе, что не вру, — тихо говорит Саша, а сам понимает, что постепенно тонет. Губы медленно приоткрываются, собираясь ловить ответ. — Но… Кая разве не будет волноваться? Саша чуть качает головой, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Мы больше не вместе. Расстались недавно… хотя, если честно, всё между нами было кончено уже давно. Лёша медленно выдыхает от услышанных слов, чувствуя, как расстояние между ними становится почти невыносимо маленьким. — Так значит… под новым этапом ты хочешь…? Саша смотрит прямо на него. Его рука теперь лежит на предплечье Лёши — осторожно, но так, будто отпускать он уже не хочет. — Пожить вместе, хотя бы недолго, — тихо говорит он, словно умоляя глазами. — Только если ты не против и не считаешь эту идею странной. Сердце Лёши колотилось. Он на мгновение замер — то ли от внезапного дежавю, то ли просто не веря собственным ушам. В комнате повисла тишина. За окном уже давно раскинулось тёмное небо, и казалось, будто весь мир на секунду замер, наблюдая за этим моментом. Саша вновь прикасается к щеке Лёши первым, как тогда в парке, и утягивает его в неторопливый поцелуй, от которого у обоих почти сразу сбивается дыхание. На секунду Лёша даже не отвечает. Он просто замирает, потому что не может поверить, что это действительно происходит — что Саша сам потянулся к нему первым. Эта мысль будто на мгновение выбивает воздух из груди и когда он наконец отвечает на поцелуй, делает это почти жадно. На вкус Лёша как вишня, и до Саши сразу доходит, с каким вкусом был выпитый им алкоголь. Лёша забирается обеими руками под его футболку, проводя ладонями по горячей коже торса. Пальцы медленно скользят ниже, явно желая пробраться под резинку шорт, на что Саша лишь срывается на тихий стон и поддаётся под ласки бёдрами, прижимаясь ближе. И от этого кружится голова сильнее, чем от любого алкоголя. — Саш, я совсем не против, — сладко протянул Лёша прямо в красные губы парня, а после смазано чмокнул его в нижнюю губу, где темнела небольшая ранка. «Я ведь уже предлагал это тебе раньше, но ты об этом никогда не узнаешь», — так и осталось непроизнесённым у него на языке. Лёша заметил, что Саша на мгновение замялся: его движения стали неуверенными, почти робкими. И потому он с тихим удовольствием следил за каждым его жестом, ловил каждую тень сомнения, мелькающую во взгляде, но при этом чувствовал кожей, как, несмотря ни на что, Сашу всё равно тянет к нему. Лёша обожал наблюдать за этим — за тем, как тот облизывает губы, как тянется ближе, будто сам до конца не понимая, что делает. Он помогает ему стянуть с себя футболку, чувствуя, как горячие пальцы скользят по коже, а затем Саша мягко толкает его в грудь. Лёша послушно опускается на мягкую кровать позади, не отрывая от него взгляда. Блондин, прикусывая губами кожу на его скуле, скользит одной рукой под штаны и нижнее бельё Лёши, второй чуть оттягивая ткань, чтобы она не мешала. Когда его рука прикасается к нежной плоти и обвивает уже налившийся кровью член, щёки Лёши заливаются жаром, а губы невольно выпускают бессловный, почти невнятный выдох, будто сам воздух уходит вместе с ним. Саша двигался осторожно и неуверенно, и именно в этой неловкости вдруг стало что-то очень ясное. Лёша замер на секунду, наблюдая за ним: за тем, как Саша на мгновение задерживает дыхание, как его пальцы будто ищут правильное движение, как он старается выглядеть уверенным, но всё равно выдаёт себя. И тогда Лёша понял — у него никогда раньше не было опыта с парнем. Эта мысль не удивила его — скорее тронула. Сам Лёша уже был опытнее, и потому сейчас позволял Саше действовать самому, не торопил его, наблюдал с любопытством и трепетом. Постепенно осторожные прикосновения Саши становились чуть увереннее, и он начал двигаться рукой по всей длине, заставляя брюнета прикрывать рот ладонью, чтобы быть потише и не так сильно радовать соседей. В какой-то момент Саша остановился. Осторожно подцепив указательным пальцем каплю смазки с головки, он медленно размазал её. От этого Лёша выгнулся, вцепившись пальцами в мягкое одеяло. Саша попытался успокоить его россыпью коротких поцелуев по шее и ключицам, но Лёша лишь сильнее терялся в ощущениях, почти молясь и изнемогая, пока Саша изматывал его, то ускоряя, то сбавляя темп. На мгновение Лёша почти потерялся в собственных фантазиях: перед глазами всплыла картина Саши, возможно ласкающего себя тем же образом, ведь его движения сейчас были такие уверенные. — Чёрт, чёрт, блять… — быстро выдохнул он, подаваясь бёдрами навстречу. Лёша чувствовал, насколько близко был на самом деле к разрядке, и потому почти инстинктивно перехватил инициативу, мягко, но настойчиво навалившись на Сашу сверху и утягивая его в глубокий поцелуй, будто хотел на несколько мгновений остановить время и удержать этот момент только для них двоих. Чувства застилали глаза мутной, тёплой пеленой, в которой растворялось всё остальное — тревоги, прошлые обиды, страхи, будто мир сужался до тепла их тел под ладонями. Когда Лёша ощущал вкус Сашиной кожи на своём языке, ему казалось, что именно так и должно ощущаться счастье — сильнее алкоголя, сильнее любых веществ, сильнее всего, что когда-либо могло притупить боль или заглушить одиночество. В эти секунды он был уверен в одном: этот человек был тем самым. Тем, кто возвращает ему дыхание, кто вытаскивает его из темноты и снова собирает по кусочкам, будто умеет одним своим присутствием лечить те раны, о которых Лёша никогда не говорил вслух. Саша прикусывает губу, пытаясь сдержать стоны, но из его горла вырывались лишь приглушённые, тягучие звуки, когда Лёша дорожкой поцелуев спустился к его шее и уселся на нём. — Сам Лёша Кореш сидит на моих бёдрах. Кто бы мог подумать, — произнёс он немного издевательски и с ленивой улыбкой на губах. Брюнет на мгновение замирает и смотрит на парня сверху вниз — на его взгляд, такой же опьянённый от чувств, на то, как волосы, уже слегка подсохшие, рассыпались по подушке и как тепло его дыхание касается кожи, когда он ловит очередной поцелуй. Он выглядел иначе, чем в их первую встречу, но улыбка всё та же. Каждый раз, когда их взгляды встречаются, Сашины глаза из тёмных превращаются в светло-зелёные, словно лесная дорожка под утренним солнцем. Отчего-то даже терзали сомнения, что именно ему действительно удалось украсть этого белокурого ангела с небес и приручить его рядом с ним. И даже если это ангельское волшебство, каждое движение сейчас ощущается слишком чётко, слишком по-настоящему. Лёша вдруг понимает это так ясно, что у него кружится голова: это их первый раз вместе. Первый — настоящий. И первый для Лёши по любви. От осознания этого факта невозможно было спрятаться. Как и невозможно остановиться. Лёша медленно спускается вниз, прокладывая влажную дорожку языком на животе, чувственно касаясь каждой линии, и мокро целует член Саши через бельё. — Саш, приподнимись, — брюнет говорит тихо, но голос от возбуждения звучит ещё глубже, и Саша мгновенно отзывается, слушается, позволяя раздеть себя полностью. Его взгляд слегка затуманен дымкой, и он наблюдает, как Лёша опускается к нему. Тусклый свет лампы только усиливает ощущения: почти ничего не видно, и все остальные чувства обостряются. Тело Лёши горит, член стоит так сильно, что это почти болезненно. Вкус Саши на языке, его приятный древесный аромат, словно тёплый кедр после дождя, нежная кожа бедер, ощущение, как его член удобно скользит во рту до самого горла, и эта чёртова ладонь, путающаяся в его тёмных волосах, — всё это сводит Лёшу с ума. — Блять, Лёш, это так ахуенно… А Лёше кажется, что он горит. Кажется, что он сейчас буквально расплавится, останется мокрым пятном на простынях и коже Саши, слившись с потом разгорячённых тел и мелодией их стонов. Его разум цепляется за реальность из последних сил, рассеянным взглядом он окидывает такое желанное тело и хочет в голос взвыть от жажды обладать им, присвоить себе, заставить задыхаться от чувств и забыть собственное имя. Лёша закрывает глаза, теряясь в удовольствии, ощущая, как напряжение внутри нарастает до предела, а член болезненно пульсирует. Он ощущает вкус предэякулята на языке, снова издаёт глубокий стон, полностью поглощённый тем, чтобы доставить Саше удовольствие. Он облизывает языком головку и снова берёт во всю длину, когда блондин почти рычит, теряет ритм, напрягается всем телом, запрокидывая голову назад, а Лёша скользит взглядом по выступившим венам на его руках и чувствует каждое его движение. Он трётся напряжённым членом о голень Саши, уже помогая себе рукой, погружаясь в собственное наслаждение, делая несколько аккуратных толчков и достигая пика буквально через пару минут, стараясь не сжать зубы и не причинить боль. Саша догоняет его следом — кончает без предупреждения, но Лёша не отстраняется. Он не отпускает его, позволяя им остаться вместе в этом мгновении близости, делая несколько глотков. Из последних сил Лёша медленно ползёт вверх, оставляя языком тёплую влажную дорожку на коже, и мимолётно наблюдает, как широкая грудь Саши тяжело поднимается и опускается, постепенно восстанавливая сбившееся дыхание. Сквозь прикрытые, усталые веки он ловит каждое движение — как руки Саши мягко притягивают его ближе, словно не желая отпускать ни на сантиметр, как раскрасневшиеся губы скользят по его шее, а пальцы уверенно, почти по-хозяйски зарываются в волосы, удерживая рядом. Саша медленно посасывает разгорячённую кожу шеи, лижет её языком и слегка прикусывает снова, оставляя маленький след, словно тихое напоминание о себе. Через мгновение он мягко касается губами этого тёплого места, будто извиняясь за свою жадность, а затем снова притягивает Лёшу ближе, прижимая его к своей груди и слушая, как под кожей постепенно выравнивается ритм его сердца. В этом тепле, в этом спокойном дыхании рядом Лёша впервые за долгое время позволяет себе полностью расслабиться. Мысли растворяются, тело тяжелеет, и он незаметно проваливается в сон — в любви и в той редкой, почти забытой безопасности, которая сейчас кажется чем-то вечным и нерушимым.

***

Запах асфальта после дождя обжигал лёгкие и оставлял металлический привкус на языке. Парень бежал со всех ног по ночной улице не оглядываясь, глаза его широко раскрыты от увиденного, а холодный весенний воздух бил по коже. Он бежал прочь так быстро и неумолимо, что удивлённые прохожие даже не успевали заметить капелек чужой крови на его лице. Из чёрного здания под номером «3» внезапно выскочили два автомобиля, скрипя шинами и рванулись в погоню. Уличные огни мелькали, подворотни сменяли друг друга, тело, всё ещё раскалённое после боя, двигалось почти само, ведомое страхом и инстинктом выживания, каждая мышца была готова к очередному рывку, но где-то в глубине сознания парень понимал — время на исходе. В следующий момент из темноты перед ним возникает высокая фигура, и тяжёлая бита ударяет по лицу с такой силой, что сознание без сопротивления покидает тело, оставив парня бесчувственно падать на холодный, мокрый асфальт, где капли дождя отражались в тёмных лужах. — Вот и добегался, уёбок. Парень не мог точно сказать, сколько он провёл в отключке: день, час или всего несколько минут, потому что время в этот момент казалось чем-то расплывчатым и не поддающимся подсчёту. Когда сознание наконец вернулось, первым, что он увидел перед собой, были холодные стены гаража — голые, металлические и пугающе безжизненные. Чуть поодаль стояли несколько человек в спортивных костюмах и масках. Они не двигались, будто были частью этой холодной обстановки, и лишь иногда едва заметно меняли положение. Кто-то держал оружие в руках, другие стояли с руками за спиной, но в их позах чувствовалась напряжённая готовность, словно любое движение человека в центре комнаты могло стать сигналом. В этом самом центре, на металлическом стуле, сидел человек, который когда-то помог ему выбраться из подворотни, протянув руку в момент безысходности, но теперь готовый стать символом его страха. Расплывчатое зрение пыталось схватить каждое движение — наклон головы, лёгкое напряжение плеч, будто каждая деталь тела источала власть и угрозу, от которой невозможно было уклониться. — Это действительно сделал я? — тихо, но с отчаянным вопросом вырвалось из него, несмотря на дрожь в голосе. — Я видел его мозги на полу. Этот парень наверняка останется инвалидом... Он зажмурился, пытаясь оттолкнуть накативший страх. Правый глаз был почти нерабочим после удара битой, и теперь он видел им лишь около сорока процентов, что делало пространство вокруг ещё более тревожным и чужим. — И что, после этого пустякового инцидента ты действительно готов отказаться от силы, которую я тебе дал? — голос был медленным, холодным, сдавливающим, как цепь на шее. — Подумай, сколько побед ждёт тебя, сколько возможностей. Или ты хочешь вернуться к жизни никчёмной крысы, бродить по подворотням, искать пропитание, отказываясь от роскоши, к которой я по своей доброте позволил тебе прикоснуться? Парень заметил ноту возмущения, что вспыхнула в тяжёлом взгляде мужчины. Но мозг не успевал фильтровать сказанные ему слова, им овладели эмоции, густой, непреодолимый поток паники и гнева, что делал каждое движение, каждый вдох болезненно острым. — Я больше не хочу в этом участвовать! — вырвалось дрожащим голосом. — Вы обманули меня, что-то подсыпали, и я… Я на мгновение забыл, кто я. В следующий раз я могу оказаться на месте того парня или вовсе потерять жизнь! Организатор наблюдал за испуганным мальчишкой, сжав губы в одну тонкую линию. Он смотрел, как глаза того рыскали по всему пространству, но ни на мгновение не встречались с его взглядом. Неуважительно. Сломленность, которую он так не переносил рядом с собой, будто отравляла ему воздух и делало пространство вокруг омерзительным и ему чуждым. — Слабый духом, — сказал мужчина без тени эмоций, слова прозвучали как приговор. — Я так и знал. Ты сломался, не достигнув вершин, хотя имел огромный потенциал. Парень, связанный по рукам, едва держался на коленях, медленно отползая назад, ощущая каждую неровность бетона коленными чашечками. Тусклый фонарь над их головами освещал лишь верхушку лица и нос, глаза же оставались в тени, лишая возможности увидеть выражение Организатора и понять, что творится в его взгляде, превращая его в олицетворение самой смерти. — Миру ты таким слабаком не нужен, таким ты здесь не выживешь. Но не бойся, я избавлю тебя от страданий. В голове всплывали воспоминания о потерянной семье, о детстве в детдоме, после которого за счастье приходилось бороться зубами, и как однажды он поверил, что в его жизни появился человек, которому было не плевать на него. Но всё это оказалось иллюзией: как только парень поднялся на ноги, Организатор дал понять, что помощь была не безвозмездной. Была лишь инструментом для создания из него машины для убийств, пешкой для заработка и шоу, нагружая стимуляторами, заставляя подчиняться и ломать собственное тело и волю, пока тот не сломался окончательно. Когда в гараже раздался резкий выстрел, воздух словно разрезался. Последнее, что парень успел увидеть перед тем как, тьма поглотила его без остатка, было лицо человека, который когда-то протянул ему руку, помогая подняться из кучи мусора в подворотне. Сейчас эта рука тоже была протянута к нему, но держала дымящийся пистолет, из которого только что вылетела пуля. — Никто не уходит из моей игры просто так, щенок. Если мы и прощаемся, то прощаемся навсегда.

***

Лёша впервые за долгое время просыпается отдохнувшим. Нет привычной тяжести в голове, нет ощущения, что невозможно поднять даже руку. Ему впервые за долгое время захотелось распахнуть шторы и впустить в комнату солнечный свет, но вместо этого замирает, словно боясь разрушить это редкое ощущение спокойствия. Парень слегка приподнимается на кровати и осторожно осматривает вторую половину, где вчера спал Саша. Матрас кажется слишком пустым, но пальцы натыкаются на едва ощутимое тепло — мягкое, почти незаметное. Лёша задерживает дыхание, прислушиваясь, и в груди зашевелилось тревожное понимание. На кухне кто-то был. Он спрыгивает с кровати и, натянув шорты, почти бежит босыми ногами по холодному кафелю, совершенно не чувствуя его под ступнями. Один поворот коридора, затем ещё один — и он видит его издалека, будто на секунду даже боится подойти ближе, опасаясь спугнуть этот момент. У столешницы стоял Саша, что-то раскладывая по тарелкам и невольно подтанцовывая под музыку из телевизора, включённого на каком-то музыкальном канале. Утреннее солнце мягко ложилось на его голые плечи, играло в светлых волосах и подчёркивало россыпь веснушек на лице и спине. Его светлые глаза были так сосредоточены на приготовлении завтрака, что он даже не замечал своего единственного на этот момент зрителя, застывшего в проходе и смотрящего на него так, будто перед ним происходит что-то невероятно хрупкое и ценное, что хочется запомнить до последней детали. Лёша застыл в дверях, ощущая подступающий ком в горле. Его губы бессильно дрогнули в улыбке, а сердце билось с такой силой, что казалось, можно услышать его даже через стены. За что ему такая редкая награда спустя столько лет? За всю прожитую боль, утопленные в слезах мечты, за длинные полосы неудач и разбитое доверие — неужели ему можно наконец позволить себе просто побыть счастливым сегодня? «Пожалуйста, хотя бы ещё один день с ним. Пускай сегодня целый день будет солнце, и он рядом. Больше ничего не нужно» Саша наконец замечает силуэт у входа и его лицо озаряет улыбка, показывая любимые Лёшей морщинки в уголках глаз. На мгновение они оба замирают. В квартире слышны только закипевший чайник и тихо дымящаяся еда на тарелках. Но Лёша нарушает этот священный момент первым: он идёт к нему и утопает в объятиях, что тепло принимают его целиком. Саша в его руках не растворяется, не чувствуется холодом. Лёша впитывает кожей его тепло и слышит желанные слова, произнесённые шепотом: — И тебе доброе утро. Лёша чувствует под подушечками пальцев мурашки на коже Саши, и вдруг понимает, что все страхи и тревоги вчерашнего дня растворились. В их взгляде — тишина, доверие, радость, смешанная с какой-то неуверенностью и удивлением, будто они оба не верят, что вчерашняя ночь случилась на самом деле. Садясь завтракать, Лёша думает о дневнике. Впервые ему хочется написать туда что-то настоящее, что-то тёплое и доброе о Саше, что будет вызывать улыбку, а не сжимать грудь от боли. Он решает, что обязательно сохранит этот момент на бумаге, чтобы спустя годы он мог перечитать его снова и снова, и, возможно, вновь почувствовать тот же трепет и сердцебиение, которое сейчас наполняет его с каждой секундой, проведённой рядом. — Кем бы ты хотел стать в следующей жизни? Какую жизнь ты бы хотел? — Лёша спрашивает тихо, почти робко, но в глазах мерцает любопытство и лёгкая тревога. В комнате воцаряется задумчивая тишина. — Почему такой вопрос? Тебе не нравится здесь? — Саша поднимает взгляд, слегка взволновано и с интересом. — Нет, блин, просто любопытно. Представь, что я нашёл лампу с джином или встретил волшебника и мы можем выбрать новую жизнь. Мне интересно, что бы ты сказал, — Лёша старается говорить спокойно, но в голосе дрожит лёгкая надежда. — Я бы хотел родиться в какой-нибудь тёплой стране, — отвечает Саша, улыбаясь. — Жить в отдалённой части Тайланда или Новой Зеландии, там тихо и уединённо. Хотел бы ходить в большую современную школу, завести много друзей там. Ещё ездить на школьном автобусе, иметь счастливое детство и быть любимым сыном хороших родителей, — на последнем слове он вдруг замешкался и перестал есть. — А блогерство? Ты бы хотел стать снова известным? — Думаю, что нет, — слова впечатываются в осознание неожиданно. — Если бы у меня был выбор, то я бы прожил следующую жизнь для себя. От его слов, от того, как он опускает взгляд, горько улыбается и медленно отодвигает тарелку, теряя аппетит, хочется скулить. В груди что-то сжимается, словно маленький комок боли, который невозможно проглотить или отодвинуть в сторону, и Лёша ощущает, как сердце стонет вместе с ним. Говорил ли Саша когда-то прямо, что мечтал стримить, что хотел стать известным? Мысли метались, как разбросанные камни, но ответа так и не находилось. Возможно, он влился в этот мир камер и стримов не по собственному желанию, а потому что просто хотел быть рядом с Лёшей, и тот не оставил его за кадром, а невольно втянул в эту суматошную тусовку, которая закрутила его в водовороте чужих мечт и надежд слишком быстро, забыв о собственных. А когда он опомнился и попытался вернуться, было уже слишком поздно. — А ты? — Тоже самое, — Лёша заметил перемену в его голосе. — Но я бы оставил стриминг и ещё добавил бы снова творчество в свою новую жизнь. Наверное, ходил бы в какой-нибудь клуб по интересам. И обязательно встретил бы там тебя. — Меня? — Саша поднимает брови, не веря услышанному, улыбка вновь расплывается по лицу. — Да, наверное, ты бы выглядел по-другому, даже, наверное, имел бы другой голос, но я бы всё равно тебя узнал. Представь: я прихожу, к примеру, на пробное занятие по серфингу, а ты уже опытный тренер и захочешь научить меня стоять на доске. Мне, скорее всего, не понравилось бы постоянно падать в холодную воду, но я бы всё равно ходил туда из-за тебя. Взгляды встречаются вместе. Пауза длится мучительные секунды, пока Лёша не опускает взгляд, пряча свои красные щёки. Кажется, он высказал больше, чем следовало бы. — Ты прав. Ограничивать тебя от творчества было бы слишком жестоко. Блондин поднимает пустую тарелку, кладёт её в посудомойку, и накидывает толстовку, в которой приехал. — Ты уходишь? — голос Лёши звучит неожиданно тихо, почти потерянно. Аппетит пропадает мгновенно. — Ненадолго. Мне нужно забрать свои вещи из старой квартиры. Могу привести их сюда? — Саша смотрит на него, как будто проверяя реакцию, слегка улыбается и слегка касается его плеча. — Конечно. Мой дом — это твой дом. Так ведь было всегда. Лёша слышит тихое, ровное дыхание позади себя, ощущает, как шаги приближаются медленно, уверенно, и как тяжёлые руки Саши мягко ложатся на его плечи, слегка сжимая их. Он чувствует тепло и силу этих рук, а потом Саша наклоняется и целует Лёшу в макушку — поцелуй длится чуть дольше, чем он ожидал, оставляя лёгкое дрожание в груди. Затем он медленно отпускает, делает шаг назад, почти беззвучно выходит из кухни и исчезает из квартиры, доставая ключи от машины на ходу, оставляя после себя ощущение пустоты. Лёша остался сидеть неподвижно, не в состоянии сказать, сколько прошло времени — может, пару минут, а может час. Из лёгких словно выкачали весь воздух, и странная тревога вместе с этим вызвала нарастающий страх. Он мечется, пытаясь понять, что именно не так, но ощущение пустоты подсказывает: от него ушла часть чего-то важного, часть себя самого, но обязательно скоро вернётся и ему непременно снова станет легче. Сползая со стула, Лёша направляется на поиски телефона, который потерял ещё вчера. Найдя его на комоде в спальне, он сразу проверяет чаты. Сообщений много: пишут хэлперы, снова много упоминаний его в Хазяевском чате, и нескончаемые вопросы менеджеров. На заблокированном экране он так же поймал стопку непрочитанных смс от психолога, пообещав себе немного позже обязательно ей позвонить и поблагодарить за тот разговор. Диалог с Сашей вроде бы не изменился: его вчерашнее сообщение с просьбой переночевать всё так же на месте, как и его ответы. Но экран блокируется вновь, и внезапно до Лёши доходит понимание, словно ледяная вода хлынула на него с головы до ног. В списке он не увидел одного важного канала. Поиск не даёт результата, и осознание падает на него с тяжестью каменной глыбы. Его заблокировали в канале «OUR». Доступ больше не активен, нельзя вступить снова, нельзя посмотреть предстоящие бои и их участников. Но почти внизу, среди поздних непрочитанных чатов, Лёша замечает сообщение с иконкой клуба, и оседает на пол, словно колени предательски подкосились: "Спасибо, что были частью нашего сообщества. К сожалению, сообщаем, что вы больше не обладаете пропуском на наши мероприятия, а также не можете быть участником нашего телеграм-канала. Причиной может быть нарушение правил, разглашение конфиденциальной информации или блокировка лично одним из основателей. Средства за членство будут возвращены не позднее трёх банковских дней"