Счастливый финал...

Глава 3: Передача яда Тихое перемирие на дне постепенно сменилось чем-то более тёмным, более отчаянным. Когда базовая потребность в контакте была — не удовлетворена, нет, такого насыщения не существовало — но хоть как-то обслужена, на первый план вышли другие голоды. Более изощрённые. Еда изо рта в рот. Это началось не как ласка, а как логическое продолжение их общего пространства. Одна тарелка, две вилки — это уже было условностью. Однажды Антон разогрел банку супа-пюре. Он поднёс ложку ко рту, попробовал — слишком горячо. Вместо того чтобы подуть или отставить, он наклонился к Олеже, который сидел, прижавшись к нему боком, и аккуратно перелил суп из своего рта в его. Губы даже не коснулись. Это был просто способ передачи пищи, лишённый эротики, но полный абсолютной, животной интимности. Олежа не вздрогнул. Он принял тёплую массу, проглотил и открыл рот для следующей порции, как птенец. С этого момента они часто ели так. Пережёванный кусок хлеба, глоток йогурта, долька яблока. Это был акт глубочайшего доверия и одновременно — окончательного стирания границ. Ты — это то, что я ем. Я — это то, что ты ешь. Наркотики. Они не искали кайфа. Они искали отключки. Выходные стали адом. В будни был хоть какой-то скелет распорядка: проснуться в обнимку, молча приготовить что-то, съесть из одного рта, сидеть, соприкасаясь плечами. Но в выходные тишина гудела, как трансформаторная будка. Пустота давила на барабанные перепонки. И тогда являлись они — ангелы забвения. Антон приносил их. Не героин, не кокаин — что-то менее демоническое, но от того не менее смертоносное. Таблетки, которые он доставал по своим каналам «от стресса». Или порошки в маленьких пакетиках, которые Олежа, бывший медик, беззвучно идентифицировал как дизайнерские стимуляторы, смешанные с транквилизаторами. Химический коктейль для уничтожения реальности. Они не кололись. Они глотали или нюхали, сидя на полу посреди комнаты, прижавшись спинами друг к другу. Эффект приходил волнами. Сначала — оглушающая тишина внутри. Прекращался внутренний монолог, стихала боль. Мир терял резкость, краски. Они начинали смеяться. Тихим, беззвучным смехом, который больше походил на конвульсии. Смеялись над узором на ковре, над тем, как тень падает на стену, над абсолютной абсурдностью того, что они, Антон Звездочкин и Олегсей Душнов, сидят на полу разваленной квартиры и травятся неизвестной дрянью. Потом смех переходил в что-то другое. Они начинали говорить. Бессвязно, перебивая друг друга, о вещах, которые никогда бы не сказали в трезвости. —Я ненавижу свет в холодильнике, — говорил Олежа, утыкаясь лбом в колени Антона. — Он такой... обвиняющий. Он видит всё. Даже когда дверь закрыта, он знает, что там пусто. —А я боюсь твоего отца, — признавался Антон, глядя в потолок расширенными зрачками. — Не как человека. Как явление. Как погоду. Он как давление. Его нельзя увидеть, но когда он рядом, у меня болят все шрамы. Даже те, которых нет. Они плакали. Рыдали, обнявшись, распуская сопли и слёзы друг другу на плечи. Выкрикивали обрывки обид, страхов, признаний, которые в трезвости застряли бы в горле комьями. —МНЕ СТРАШНО! — мог закричать Олежа, и это был не крик паники, а констатация. — Я БОЮСЬ ВСЕГО! ВОЗДУХА! ТИШИНЫ! ТЕБЯ! —А Я НЕНАВИЖУ ТО, ЧТО Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! — орал в ответ Антон, сжимая его так, что хрустели кости. — ЭТО БОЛЬНО! ЭТО КАК ЖИТЬ С ОТКРЫТОЙ РАННОЙ! После такого катарсиса наступала фаза полного отключения. Они лежали на полу, не двигаясь, глядя в одну точку, их пальцы сплетены так туго, что белели костяшки. Дыхание выравнивалось, становилось редким. Они не спали. Они просто не существовали несколько часов. Никакой боли. Никаких мыслей. Никакого «я». Это было то, ради чего всё затевалось. Ноль. Абсолютный ноль. Утро после было адом. Головная боль, тошнота, тремор, чувство чудовищной вины и опустошения. Они молча, помогая друг другу встать, шли в ванную, мылись под ледяным душем, пытаясь смыть с себя химический смрад и стыд. Потом снова цеплялись друг за друга, уже в трезвости, но теперь их прикосновения были отчаянными, полными немого вопроса: «Зачем мы это делаем?» и ещё более немого ответа: «Потому что иначе сдохнем». Цикл повторялся. Еда изо рта в рот и общий наркотический туман стали новыми, более глубокими уровнями их слияния. Они делили теперь не только пространство и боль, но и слюну, желудочный сок, химические реакции в мозге. Они становились единым организмом не только эмоционально, но и физиологически. Больным, отравленным, движущимся по замкнутому кругу самоуничтожения организмом, который держался только за счёт того, что яд и крохи пищи они делили пополам. Это была уже не терапия. Это была агония, растянутая во времени и разделённая на двоих. Но разделённая. И в этом, по-прежнему, была их единственная, уродливая надежда.