Счастливый финал...

Глава 4: Шаблон агонии Будни, в отличие от химических выходных, были структурой. Жесткой, ломающей, но структурой. Просыпались они всегда одинаково — от внутренней дрожи, не от будильника. Сначала просыпалось тело Антона, напрягалось, затем, через долю секунды, вздрагивал и Олежа, как будто их нервные системы были спаяны одним контуром. Молча. Ни «доброго утра», ни поцелуя. Просто открытые глаза в полутьме, и сразу — поиск контакта. Рука Антона, всё ещё во власти остатков сна, тянулась и ложилась Олеже на грудь, проверяя ритм сердца. Олежа, в ответ, поворачивался и прижимался лбом к его плечу, вдыхая запах пота, кожи и вчерашней химии. Подъем был медленным, мучительным, как поднятие якоря. Они двигались по квартире, не отпуская друг друга дальше чем на вытянутую руку. Антон ставил чайник — Олежа стоял вплотную за его спиной, лбом упершись в лопатку. Антон наливал воду в две чашки — Олежа брал свою и отпивал глоток, затем передавал Антону, чтобы тот отпил из той же точки, с того же края. Ритуал. Завтрак. Если его можно было так назвать. Чашка простого йогурта на двоих. Антон зачерпывал ложку, подносил ко рту, но не ел. Он смотрел на Олежу. Тот открывал рот. Ложка перемещалась из одной полости в другую. Глотание. Обратно. Никакого удовольствия. Процесс заправки топливом биомашины, которой они стали. Иногда Олежа давился. Горло сжималось спазмом, тело выгибалось в немом кашле. Антон не хлопал по спине. Он просто ждал, стоя на коленях перед ним, держа его за колени, пока спазм не проходил. Потом подносил следующую ложку. Потом наступали Часы. Самое худшее. Время между завтраком и неизвестностью. Они не работали. Не было дедлайнов, пациентов, звонков. Была пустота. И они заполняли её друг другом самыми извращенными способами. Вариант первый: Инспекция ран. Антон сажал Олежу на стул при ярком свете и начинал осмотр. Он оттягивал ему веки, смотрел на белки, забитые красными прожилками. Проводил пальцами по синякам под глазами, которые не проходили месяцами. Задирал рукава его толстовки и изучал предплечья. Старые, белесые шрамы-смайлики и сердечки. И свежие — тонкие, аккуратные, неглубокие порезы, сделанные лезвием в ванной на прошлой неделе. Он не упрекал. Он касался их подушечками пальцев, водил по ним, как будто читая шрифт Брайля. Потом наклонялся и прикладывался губами к каждому свежему порезу. Не целовал. Просто прижимал теплые губы к холодной, воспаленной коже. Олежа сидел с закрытыми глазами, его лицо было искажено гримасой между болью и облегчением. Это был их способ коммуникации. «Я вижу твою боль. Я принимаю ее в себя. Она теперь наша общая». Вариант второй: Безмолвная уборка. Они начинали убираться. Не для чистоты. Для того, чтобы занять руки. Антон мог взять тряпку и с ожесточением тереть одно и то же место на полу, пока паркет не начинал светиться. Олежа в это время перемывал одну единственную тарелку под ледяной струей, глядя в окно на чужую жизнь. Потом они менялись. Никаких слов. Только звуки: скрип тряпки, лязг посуды, их собственное тяжелое дыхание. Уборка никогда не заканчивалась. Она просто прекращалась, когда силы заканчивались, и они находили друг друга в центре комнаты, падали на пол в объятия, залитые холодным потом, и лежали, пока сердцебиение не успокаивалось. Вариант третий: Тактильный паралич. Они ложились на пол или на диван в позе, которая повторялась изо дня в день: Олежа ложился на спину, Антон сверху, прижимаясь всем весом, положив голову ему на грудь. Или наоборот — Антон ложился на спину, а Олежа устраивался поверх, как живое, дышащее одеяло. Они могли лежать так часами. Не спать. Не говорить. Просто лежать, чувствуя вес, тепло, пульс. Иногда Олежа начинал тихо плакать. Слезы текли по его вискам и капали на пол или на шею Антона. Антон в ответ только крепче сжимал объятия. Это была их форма молитвы. Молчаливой, отчаянной молитвы о том, чтобы этот момент никогда не кончался, потому что за его пределами — только хаос. Обед повторял завтрак. Ужин — тоже. Иногда они заказывали пиццу. Ели ее прямо из коробки, куски передавали из рук в руки, из рта в рот. Сыр тянулся, падал на грудь. Они не убирали его. Он высыхал, прилипал к ткани, становясь частью общего беспорядка. Сон не приходил сам. Его нужно было добыть. Они ложились, и начинался ритуал. Антон начинал гладить Олежу по голове, по спине — долгими, монотонными движениями. Иногда он тихо напевал одну и ту же бессловесную мелодию, больше похожую на гудение. Олежа в ответ мог запустить свои холодные пальцы под рубашку Антона и водить ими по его спине, не лаская, а как бы рисуя что-то. Круги, спирали, бессмысленные узоры. Это гипнотизировало. Дыхание замедлялось. Сознание отключалось кусками. Сон, когда он приходил, был без сновидений, тяжёлым, как свинцовый колпак. Но он был. И они спали, всё так же сросшись, как будто боялись, что если отпустят, то рассыплются в пыль. И так — день за днем. Будни были механизмом по перемалыванию боли в рутину. В шаблон. В последовательность прикосновений, взглядов, молчаливых ритуалов, которые не лечили, но позволяли пережить ещё одни сутки. Они не жили. Они обслуживали свою совместную агонию. И это было всё, на что они были способны. Пока один шаблонный день не сменялся другим, таким же, они могли верить, что всё ещё существуют. Что они — всё ещё двое. Даже если эти двое были одним больным, искалеченным целым.