Поцелованный солнцем

Чонгук был грубым, ничуть не жалел юное тело: вбивался резкими, сильными толчками, кусал, сжимал. Он оставил на её теле очень много отметин. Она божественно пахла. Чонгук окончательно поплыл, потерял рассудок. Податливая, несопротивляющаяся и текущая под ним омега сводила его с ума. — Перестань так скулить, цветочек, — выдохнул он ей куда-то в висок, — я боюсь, что такими темпами не сдержусь и загоню в тебя узел. Ари не слышала его. Её сознание плыло, мутное и вязкое, она успевала проваливаться в спасительную темноту и выныривать обратно в этот кошмар уже раза три. Холодная земля под спиной, по которой она проезжалась лопатками от каждого жёсткого толчка, казалось, исполосовала её всю, нанесла столько ран, что они должны были кровоточить насквозь. Но на деле не было ничего. Ни ран, ни крови — лишь саднящая, рваная боль между ног и липкие, горячие следы его губ и зубов на шее, груди, бёдрах. Она не чувствовала больше ни подвернутой лодыжки, ни тянущих спазмов течки. Её разум, спасаясь, пытался абстрагироваться, уйти вглубь себя, спрятаться в самую дальнюю, тёмную комнату сознания и запереть дверь изнутри. Но он возвращал её обратно, каждый раз, когда вбивался особенно глубоко, когда его пальцы впивались в бёдра до синяков, когда его хриплое, звериное дыхание касалось её лица. Снова и снова. Он знал, что его зверь не насытится одним разом, но даже своим помутившимся, больным рассудком понимал: это слишком. Слишком для невинной девочки, которая просто оказалась не в том месте и не в то время. Чонгук кончил ей на бёдра. Её тело билось в мелких, неконтролируемых конвульсиях, дрожало так сильно, что это пугало и завораживало одновременно. Но свои извращённые наклонности следовало попридержать. Хотя бы на эту ночь. Ари провалилась в забытье почти сразу — организм, ослабленный течкой, болью и насилием, вновь не выдержал. Она лежала неподвижно, раскинув руки, бледная, как снег за стенами фермы, и только тонкая, едва заметная ниточка пульса на шее выдавала в ней жизнь.  Чонгук огляделся. Нужно было хоть чем-то прикрыть её, чтобы не замёрзла в эту морозную, беспощадную ночь. Чтобы не умерла здесь, вот так нелепо и страшно, попавшись в лапы к демону, которого сама же и разбудила. Взгляд его упал на тяжёлое, мокрое одеяло, валявшееся у входа. Оно уже покрылось тонкой коркой льда. — Твою ж… — выдохнул он, запрокинув голову к тёмному, высокому потолку. — За что мне всё это? Голос его звучал устало, почти обречённо. Он не верил, что этой ночью луна обходится с ним так жестоко. Сначала дарит ему невесту родного брата — сладкую, текущую, безумно пахнущую, а потом заставляет думать о том, не умрёт ли она, если он вот так, по-звериному, просто бросит её здесь и уйдёт.  Судьба выбора не оставляла.  Перекинувшись обратно волком, Чонгук лег рядом: тяжело и осторожно опустился, будто боясь раздавить её своим огромным телом. А затем накрыл её собой, укрыл почти всю своим густым, чёрным мехом. Тело его зверя было горячим, почти раскалённым, и эта дикая, звериная теплота мгновенно впиталась в её ледяную, безжизненную кожу. Поэтому омега этой ночью точно не умрёт. По крайней мере, от окоченения. —- Ари было очень, очень тепло. Почти жарко. И хорошо. Она так сладко спала, так крепко, что проснуться и вернуться в реальность казалось кощунством. Самым настоящим, непростительным предательством самой себя. Ей снились луга, залитые полуденным солнцем, и одуванчики, что пушистыми белыми головками клонились к самой земле. Снился Тэхён со своей квадратной, дурацкой улыбкой: он много шутил и звонко смеялся, запрокидывая голову, и от его смеха разбегались в разные стороны стрекозы. Снилась мама с её мягкими, тёплыми руками, что гладили её по голове и заплетали тугие косы. Снилась жизнь до помолвки. Её беззаботная, прекрасная жизнь. Но кто-то настойчиво, почти нагло пытался вырвать её из сна. Разбить её покой. Ари замычала, сморщилась и попыталась отпихнуть чужую руку, что трясла её за плечо. Но тот лишь активнее, сильнее начал тормошить её, вытаскивая из спасительной темноты наружу, в холодный, беспощадный свет. А потом в сознание ворвался голос. Обеспокоенный и родной, срывающийся на хриплый, надломленный крик. — Боже… боже, как же так… — ладони, горячие и знакомые, сжимали её лицо, водили по щекам, стирая с них засохшую грязь и слёзы. — Ари, Ари, ты слышишь меня? О, боже… Ари… — Тэхён… мне больно… — Я знаю. Потерпи… А затем Ари услышала, как Тэхёна рвёт. Его выворачивало наизнанку где-то рядом, в углу фермы. Она с трудом разлепила тяжёлые, опухшие веки. Было светло. Серый, мутный свет зимнего утра просачивался сквозь щели в стенах, сквозь разбитое оконце, и в этом беспощадном свете проступало всё то, что ночь ещё скрывала своей благосклонной темнотой. Она лежала на земле. Голая, прикрытая лишь порванными лоскутками собственной рубахи. Её тело… она не могла смотреть на своё тело. Синие, лиловые, багровые пятна покрывали грудь, бёдра, шею. Между ног саднило, липко и горячо. И запах. Повсюду был этот запах — кедра, мокрой шерсти, того, что случилось. Тэхён стоял на коленях в нескольких шагах от неё, согнувшись, упираясь ладонями в пыльную землю. Его выворачивало на пустой желудок — одной желчью, спазмами. Он не мог смотреть на неё. Не мог приблизиться. Не мог перестать рвать. — Тэхён… — позвала она тихо. Он дёрнулся всем телом, вытер рот тыльной стороной ладони и наконец поднял на неё глаза. В них было столько боли, что Ари на миг забыла о своей. — Я… прости, сейчас, я помогу… Он стянул с себя дублёнку, тяжёлую, нагретую его телом, ещё пахнущую дымом и лазаретными травами, и накинул на голые, иссечённые синяками плечи Ари, а после долго и неумело помогал вдеть ослабевшие руки в рукава, и каждое прикосновение его пальцев к её ледяной, покрытой багровыми пятнами коже отдавалось судорогой на его лице. Он боролся с яростью, что поднималась из самой глубины нутра тёмной, обжигающей волной и требовала одного: найти, настигнуть, вцепиться зубами в горло и рвать, рвать, рвать, пока от обидчика не останется мокрое, кровавое месиво. Ари видела эту борьбу в том, как ходили желваки на его скулах, как вздувались жилы на шее, как побелели костяшки сжатых кулаков, которые он прятал в складках её одежды, чтобы не напугать, не выдать себя. Но он держался. Держался лишь оттого, что она была здесь, перед ним, живая, дышащая, смотрящая на него этими огромными, провалившимися в бездну глазами, и ей нужна была помощь. — Сейчас… сейчас я отнесу тебя в лазарет, — выдохнул он сипло, запахивая воротник у самого её подбородка, пряча от холодного, белого, равнодушного утра всё то, что ночь сделала с ней, — Потерпи немного, ладно? Я рядом…  —- Самое сложное было раздеть Ари обратно и осмотреть: она сопротивлялась, отчаянно и жалко, цеплялась ослабевшими пальцами за ворот дублёнки, мотала головой и горько, безутешно плакала, и слёзы её, горячие и солёные, катились по бледным щекам, падая на грязную, пропитанную чужим запахом рубаху. У Тэхёна противно и предательски тряслись руки, и ещё потели так, что пальцы скользили по её ледяной, покрытой багровыми пятнами коже, и он то и дело вытирал их о холщовый передник, бормоча какие-то бессмысленные, ласковые нелепицы, которые и до него самого не доходили, срываясь вникуда.  Вся эта жуткая, отвратительная картина навсегда впечаталась в память им обоим: её израненное, истерзанное тело, иссечённое синяками и укусами, и его дрожащие, но такие тёплые руки, что касались её с той испуганной, почти молитвенной бережностью, с какой прикасаются к святыне. Тэхён всё же сумел совладать с собой — переборол эту дрожь, эту подлую, липкую слабость, что подкатывала к горлу тошнотой, и провёл полный осмотр, от которого у самого кровь застыла в жилах. Разрывов у неё не оказалось. Ким боялся этого больше всего. Он дал ей обезболивающий отвар. Тот медленно, но верно свёл на нет все симптомы течки, погасил мучительный, изнуряющий жар, что терзал её тело, оставив лишь глухую, тянущую боль внизу живота и ледяную пустоту в груди. Тэхёну было страшно оставлять её одну, поэтому он даже в бане был рядом: стоял у двери, отвернувшись к бревенчатой стене, и вытирал слёзы, пока она не видела, потому что не знал, как оставаться сильным, как держать эту проклятую, стоическую невозмутимость, когда внутри всё разрывалось на части от бессильной, чудовищной ярости и жалости. Он не имел права плакать при ней. Не имел права показывать, насколько ему самому страшно, насколько тошно, насколько невыносимо видеть её такой. Ари тёрла себя руками, яростно и отчаянно, скребла ногтями побелевшую, покрытую багровыми пятнами кожу, пытаясь смыть с себя этот удушливый, липкий, чужой запах, что въелся в каждую пору, пропитал волосы, рот, лёгкие, заполнил собой всё нутро, но ни черта не получалось. Вода стекала по иссечённому телу мутными, грязными ручьями, а запах оставался, никуда не уходил, будто въелся в самую плоть, в кровь, в кости, и уже никогда, никогда не вытравить его, не смыть, не забыть. Всё было хуже некуда. —- — Мне страшно закрывать глаза… — голос Ари срывался на жалобный, надломленный скулёж, она сидела, поджав ноги, на узкой кровати Тэхёна, пока тот, стоя у печи, разжигал огонь. — Я вижу жёлтые глаза… светящиеся во тьме… Тэхён замер, когда услышал её слова. Рука его, держащая кочергу, остановилась на полпути, и он застыл, вглядываясь в разгорающееся пламя, — но не видел ничего, кроме той жуткой, леденящей картины, что уже навеки поселилась в его воображении. Он не хотел давить на неё, выпытывать, заставлять вновь вспоминать прошлую ночь. Хоть руки и чесались, а под кожей будто всё зудело — так сильно хотелось убить. Того, кто посмел. И Тэхён это выяснит. Ари сама ему расскажет. — Кто… кто это был? — он так и не сумел поднять на неё глаза, продолжая смотреть на огонь, на поленья, что потрескивали и шипели, выплёвывая искры. — Тэхён… — вдруг встрепенулась Ари, и в этом движении её было что-то от птенца, что отчаянно пытается расправить крылья прямо перед тем, как сорваться с гнезда: и никогда не знаешь наперёд, взлетит он или разобьётся о холодную, беспощадную землю. Глаза её вмиг наполнились слезами, и те потекли безостановочно, горячим, солёным ручьём, заливая щёки, подбородок, шею, заползая за ворот тёплой кофты, которую брат отдал ей, чтобы согреть. — Не спрашивай, пожалуйста, ничего не спрашивай… Она судорожно всхлипнула, и руки её вцепились в край одеяла так, что побелели костяшки. — Тэхён, ты же никому не скажешь? Прошу тебя, ничего не говори… я не выдержу… Это… это такой позор… для всей моей семьи… Я так виновата… я такая глупая… — Что ты такое говоришь, Ари? — Тэхён резко обернулся от печи, и в глазах его, красных, воспалённых, полыхнуло таким отчаянием, что она на миг перестала дышать. — Как я могу закрыть на это глаза? Ты ни в чём не виновата, слышишь? Ни в чём! Это нельзя оставлять просто так, это нельзя оставлять безнаказанным. Я убью того, кто это сделал. Клянусь тебе!  — Не надо! — Ари дёрнулась на кровати, подаваясь вперёд, и голос её сорвался на хриплый, надрывный крик. — Прошу тебя, ты не понимаешь… Всё не так… Всё, всё не так… Я сама виновата, я сама спровоцировала, у меня была течка… Я… я виновата, я… Слова захлёбывались слезами, путались, разбивались о всхлипы. Она судорожно вытирала лицо рукавом его кофты, размазывая слёзы по щекам, по подбородку, и никак не могла остановиться. — Это будет позором для моей семьи, я никогда не смогу от этого отмыться… Ты не представляешь, что меня ждёт, не представляешь… Я не хочу этого… Не хочу… Она замолчала на миг, переводя дыхание, а потом подняла на него глаза, полные такой отчаянной, детской мольбы, что у Тэхёна сжалось сердце. — Тэхён… пообещай… Я останусь у тебя на пару дней, пока с моего тела не сойдут все… ну… все следы… А потом… потом вернусь домой. Никто ничего не узнает. Моя мама знает, что мне бежать некуда, только если к тебе…  Тэхёну было почти на физическом уровне больно это слышать: каждое её слово врезалось в него острым, рваным осколком, заставляя внутренности скручиваться в тугой, пульсирующий узел, биться друг об друга где-то глубоко внутри, в самой тёмной и постыдной части его существа. Он не смог защитить её. Не был рядом, когда был так нужен, когда она звала его. Потому что она всегда приходит к нему. Всегда. С самого детства. Когда больно, когда страшно, когда мир рушится на части, она идёт к нему. И каждый раз он был рядом. Каждый раз, кроме этого. Поэтому он виноват. Эта мысль въедалась в него ядовитой, едкой кислотой, разъедала изнутри всё, что ещё держало его на ногах. Вся вина лишь на нём. На нём одном. И Тэхён всецело, бесповоротно, до хруста в зубах, до ледяной пустоты в груди ненавидел себя. — Как же так получилось, Ари? — Он провёл ладонью по лицу, стирая с него не то пот, не то слёзы, и голос его дрогнул, проваливаясь куда-то в хриплую, надломленную глубину. — Если увидела, что меня нет, почему не вернулась домой? — Мама пошла за… — Ари запнулась, сглотнув горький ком, и пальцы её судорожно вцепились в край одеяла, — за Чимином… Чтобы я провела с ним… — она зажмурилась крепко-крепко, до разноцветных кругов перед глазами, и слезы снова побежали по щекам. — Тэхён, я так боялась! Мне было так страшно и больно… Прости меня, пожалуйста, я не хочу втягивать тебя в это… Не хочу… — Ари… — Тэхён шагнул к ней, и лицо его вдруг стало белым, как та метель за окном, как мел, как полотно. — Чимин был со мной. Его не было в деревне. Вожак отдал ему приказ сопровождать лекаря. Мы были в соседней стае, этой ночью мы боролись со смертью, пытаясь вырвать из её рук одного из старейшин… Но мы проиграли, поэтому и вернулись рано. Я у крыльца застал маму, всю заплаканную, она и сказала мне, что тебя нет…  Она замерла. Слова его повисли в воздухе тяжёлыми, ледяными глыбами, и в тишине этой было слышно только потрескивание дров в печи да её собственное, прерывистое, испуганное дыхание. — Что?