Поцелованный солнцем

Спустя два дня следов на теле почти не осталось, лишь немного ныла лодыжка, но боль ощущалась фантомно, словно разум забыл выключить этот сигнал, хотя всё уже давно прошло. Ари натянула до самого горла свитер Тэхёна, слишком большой и тёплый, пахнущий им, и отошла от зеркала, в котором только что разглядывала своё отражение. Ей было от себя тошно. До рези в желудке, до противного, липкого холода под кожей. Она не знала, куда деться от этого гнусного, разъедающего чувства и как сделать так, чтобы поменьше проявлять эмоций, потому что Тэхён только и ждал её срыва, чтобы наконец выяснить всю правду. Поэтому она стоически держалась. Делала вид, будто всё как прежде. Помогала ему в лазарете: подавала травы, мыла склянки, перебирала сухие коренья. Прибиралась в его маленькой, пропахшей лекарствами каморке. И даже смогла пару раз улыбнуться, криво, натянуто, но хоть как-то. Хотя Тэхён и не дурак. Он не обманывался. И не раз сам, среди ночи, выдёргивал её из тяжёлого, удушливого сна, в котором она задыхалась от собственной беспомощности, пытаясь убежать от огромного, чёрного зверя с жёлтыми глазами, что нёсся за ней по пятам, неотвратимый, как сама смерть. Ари поставила маленький стул под ноги и пыталась с самой высокой полки достать банку с заживляющей мазью из полыни для некудышного волчонка, которого привела его мама еще ранним утром, потому что он всю ночь скулил от боли, ведь поранил лапку, пока бегал по промёрзлой земле и поцарапал её об острый лёд. Тэхён дал наставления, велел вернуться и ждать его: сам должен был отнести эту мазь к ним в дом и там обработать ранку, ведь волчонок обратно побежал бы тому же снегу, размазывая выполненную работу зазря, и Ари, чтобы доказать, что с ней всё как обычно, что ей хорошо, решила помочь ему. Пыхтя и проклиная всё на свете, омега всё же сумела схватить эту злосчастную банку. — Ну и жертвы, — пробубнил Тэхён, натягивающий тёплую дублёнку. — Мне даже этот стул не нужен был бы, чтобы достать до мази. — Ты всегда был таким хвастливым, ужас просто, — Ари протянула ему банку. — Замолчи уже и поблагодари лучше. Я сэкономила тебе минуту времени, а у лекарей обычно каждая секунда на счету. — Речь идёт о маленькой, незначительной царапине. — Да, знаю, но всё же. — Хорошо-хорошо, будь по-твоему. — Он помедлил у порога, обернувшись. — Ты одна как? Не заскучаешь? — Ты два дня от меня не отходишь, — Ари отвернулась к полкам, делая вид, что перебирает склянки. — Надоел уже, если честно. Иди уже. Оставаться одной и вправду было сложнее всего: мысли вихрями крутились в голове, одна хуже другой, сменяя друг друга с какой-то бешеной, изнуряющей скоростью. А воспоминания с той ночи всплывали так ярко, так отчётливо, что казалось, всё происходит снова, наяву, здесь и сейчас. Ари закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, затем протяжно выдохнула, стараясь унять подскочившее сердцебиение, успокоить колотящийся где-то в горле пульс. Она знала, что Тэхён никого не подпускает к лазарету. Даже поругался с мамой: она слышала их голоса, когда Хэсу пришла проведать дочь. Слышала, каким злым он был, когда разговаривал с ней, каким жёстким и непреклонным, как даже не позволил матери переступить порог. Конечно, он ничего не рассказал ей, лишь сказал, что Ари сильно простудилась, потому что прождала его на холоде почти всю ночь. Но не о том, где нашёл её. И слова не дал ответить, выставил Хэсу виноватой за то, что та запретила идти к нему, чтобы травами облегчить боли во время течки. Тэхён был таким злым, что казалось — вот-вот и треснет лёд. Аура его потемнела, потяжелела, заполонила собой всё вокруг, давила на грудь, мешала дышать. Но следы на теле Ари были ещё слишком видны, слишком свежи, чтобы она могла выйти и успокоить его, остановить этот гнев, что рвался наружу. Это было подобно кошмару, стоять за дверью, прижавшись лбом к холодному дереву, и беззвучно плакать, пока он кричит на её мать, защищая её честь, прекрасно зная, что той самой чести больше не существует. Ей и самой надоело наматывать сопли на кулак, но разум не желал абстрагироваться, никак не получалось выбраться из-под толщи этого отчаяния: оно давило, душило, затягивало всё глубже, и чем больше она пыталась выплыть, тем сильнее увязала в липкой, холодной трясине. Резкий порыв ветра из распахнутой настежь двери заставил её вздрогнуть так, что едва сердце не выпрыгнуло из груди. Если уж быть совсем честной, то Ари едва не грохнулась в обморок от ужаса. Она впилась своими распухшими от слёз глазами в Чимина, стоявшего на пороге. В его пшеничных волосах застряли белые снежинки, медленно таящие на тёплой коже, а в глазах застыло удивление. Он слегка нахмурился, словно не ожидал застать её здесь, в лазарете Тэхёна, одну, в его одежде, с этим заплаканным, перекошенным от страха лицом. — Где Тэхён? Ари не ответила. Даже не попыталась. Она просто смотрела на него — на альфу, что стоял сейчас так близко, так опасно близко, и сердце её остановилось. Скованный ледяным, животным ужасом, оно перестало биться, замерев где-то в горле колючим, пульсирующим комом. Альфа. Рядом. Снова. Нет… нет… нет… Она попятилась, вжимаясь спиной в холодную бревенчатую стену, пока та не остановила её движение, не приперла к месту, не оставила ни выбора, ни пути к отступлению. Губы у неё дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, а на щеках вновь чувствовалась влага: свежие слёзы, горячие и солёные, уже бежали по ледяной коже. Только не перед ним. Не сейчас. Когда она такая слабая, разбитая, беспомощная. Когда любой альфа рядом — это угроза, это опасность, это та ночь, что всё ещё стоит перед глазами. Как же остановить эту истерику? Как потом объясниться? Чимин нахмурился сильнее, и тогда Ари невольно заметила небольшое сходство с его младшим братом — тот тоже умел быть таким же опасно хмурым. Но если Чимин был холодно красивым, излучающим тот самый тихий, светлый нимб, что всегда окружал его, делая похожим на замерзшее солнце в зимнем небе, то Чонгук, чьё имя даже на языке вызывало горькую, рвотную судорогу, был полной его противоположностью. Тот горел огнём, был самой яростью, самой тьмой, самым настоящим демоном, явившимся из преисподней, чтобы разрушить её жизнь до основания. Ари хотела, чтобы они оба исчезли из её жизни. Чимин теперь будет вечным напоминанием о том, что его брат натворил с ней, даже если он сам ни в чём не виноват. Эта их кровная связь обжигала, въедалась под кожу ядовитой кислотой — они братья, значит… они ведь похожи, не так ли? Может, и не внешне, но кто знает, что таится внутри? Откуда ей знать, как поведёт себя Пак Чимин в будущем? Что, если, не готовая к близости, она откажет ему? Он… тоже возьмёт её силой? Ей придётся пережить это снова? Снова чувствовать чужое тело сверху, снова задыхаться от страха, снова проваливаться в спасительное забытьё, лишь бы не видеть этих жёлтых глаз? — Что с тобой? Чимин шагнул ближе, и Ари вжалась в стену так, что, казалось, хотела просочиться сквозь неё, исчезнуть, стать невидимой. — Ты боишься, — он сделал паузу, словно и сам не мог поверить в сказанное, в то, что его невеста, его пара, смотрит на него с таким ужасом, будто перед ней не альфа, а дикий, голодный зверь, — меня? — Нет, я не боюсь, — прохрипела Ари. Мысли заметались в голове с бешеной скоростью, сталкиваясь и разбиваясь вдребезги. Ей срочно, немедленно нужно было выдумать что-то, что объяснило бы её состояние, её слёзы, её дрожь. Что-то правдоподобное. Что-то, что не выдаст той ночи, того ужаса, той тайны, что жгла её изнутри. Он остановился в метре от неё, всматриваясь внимательно в её испуганное, залитое слезами лицо, и это его чрезвычайное, невыносимое любопытство было сейчас так некстати, так страшно, так опасно, каждый его взгляд, каждое движение прожигало в ней новые дыры. — Стой, где стоишь, прошу тебя… — Что случилось? — Я… ничего не случилось. То есть, случилось… — слова путались, разбивались о зубы, она судорожно сглатывала, пытаясь собрать их воедино. — У меня т… течка. — Я не чувствую, — он склонил голову к плечу, и его ноздри едва заметно дрогнули, втягивая воздух. — Я выпила подавляющий отвар, — выпалила она, вжимаясь в стену сильнее, до боли в лопатках. — Почему ты так дрожишь? — Чимин не двигался с места, но его взгляд, тяжёлый и внимательный, пригвоздил её к месту. — Я не прикоснусь к тебе и пальцем, Ари. Успокойся. Он говорил мягким, успокаивающим тоном, каким обычно заговаривают испуганных зверей или маленьких детей, и его тёплые, обволакивающие феромоны медленно заполняли пространство, захватывая Ари в свои невидимые, но оттого не менее прочные оковы. Они проникали в лёгкие с каждым вдохом, окутывали разум туманной дымкой, притупляли острые края страха, заставляя сердце биться ровнее, а дрожь понемногу отступать. Это отгоняло тревогу. Это отгоняло ужас. Но отчего-то пробуждало злость. Она злилась. Злилась потому, что он, этот альфа, стоящий в метре от неё, имел власть над её телом, над её чувствами, над тем, что должно было принадлежать только ей одной. Злилась потому, что его присутствие, его запах, его голос действовали на неё помимо её воли, вынуждая расслабляться там, где она хотела оставаться собранной, и успокаиваться там, где она имела право на истерику. — Перестань делать это, — выдохнула Ари, и одинокая, горькая слеза вновь скатилась по её щеке. Она даже не пыталась её стереть. — Делать что? — он выгнул свою красивую бровь и уставился на неё с фальшивым, почти издевательским непониманием, и в этом жесте было что-то до того высокомерное, до того самоуверенное, что Ари захотелось ударить его. — Подавлять мою волю, — ответила она, и только произнеся эти слова вслух, вдруг осознала, что дрожь действительно отступила, что стена больше не впивается в спину, что она стоит ровно и дышит полной грудью, жадно хватая воздух, в котором больше не было страха — только его тёплый запах. Чимин вызывал в ней противоестественные чувства. Он не пугал её, вовсе нет. Он раздражал. Был надоедливым, назойливым, высокомерным альфой, который считал, что имеет право вмешиваться в её состояние, успокаивать её феромонами, когда она вовсе не просила об этом. И от этого внутри закипала глухая, бессильная злоба, смешанная с чем-то ещё, чему она не хотела давать имени. — Ты слишком высокого о себе мнения, — Чимин развернулся и, не глядя больше в её сторону, направился к лавке у стены, на которую плавно, с какой-то ленивой, кошачьей грацией опустился, закинув ногу на ногу. — Я вообще не к тебе пришёл. Мне нужен Ким. Ари чуть не подавилась возмущением, что горячим комом подкатило к горлу. Ей хотелось сказать что-то резкое, ядовитое, но она вовремя прикусила язык. Главное — тело больше не дрожало. Страх отступил, уступив место этой глухой, раздражающей злости, и это было почти облегчением. Почти. — Он скоро вернётся, — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё колотилось от недавнего ужаса. — Знаешь, я вот узнал, что ты, оказывается, во время течки бегаешь к Тэхёну за подавителем, — Чимин задумчиво промычал, растягивая слова с ленивой, издевательской медлительностью, — но знают ли об этом жители нашей стаи? Он выдержал паузу, поигрывая бровями, и Ари показалось, что сердце её сейчас остановится. — Но они точно знают кое-что ещё, — продолжил он всё тем же вкрадчивым, опасным тоном. — То, что Ким Тэхён не родной тебе брат. А ещё он альфа. Поэтому я уверен, это вызывает массу вопросов. — Что? — Ари раскрыла рот в немом шокировании, не в силах поверить в то, что слышит. Он не мог говорить это всерьёз. — Ты никогда не думаешь о последствиях своих действий. — Я уверена, что ты это всё выдумал, просто чтобы разозлить меня, — выпалила Ари, и голос её дрогнул, но она заставила себя звучать твёрдо, убедительно. — Никто так не считает в нашей стае.  — Думаю, мне стоит поговорить с ним, — Чимин откинулся на спинку лавки. — Такое излишнее внимание к моей невесте — неуместно. — Ты головой приложился где-то? — Ари не могла подобрать слов, расширив глаза и в гневе воззрившись на него, забыв на миг и о страхе, и о том, что всего несколько минут назад дрожала от ужаса при одном его появлении. — Что ты вообще… ты сам-то! Самого носило черт знает где, пока его омега от болей скрючивалась! Моя мама в ту ночь за тобой пошла, чтобы… Она осеклась на полуслове. Слова повисли в воздухе тяжёлыми, необратимыми камнями, и Ари почувствовала, как кровь отливает от лица. Зачем? Зачем она это сказала? Не хотела ведь, чтобы Чимин узнал, что его искали. Не хотела, чтобы он знал, что она сбежала, что предпочла ночь в метели, лишь бы не оставаться с ним наедине. А теперь сказала. Выпалила, не подумав, сорвалась на эмоциях. Дурная. Какая же она дурная. — В ту ночь? — переспросил Чимин. Он смотрел на неё в упор, и взгляд его был пронизывающим, будто видел её насквозь — все тайны, всю ложь, всю ту грязь, что она пыталась спрятать. — О, так ты от страха перед встречей со мной сбежала сюда? — он усмехнулся, но усмешка вышла злой и колючей. — Я животное для тебя? Думаешь, настолько сильно ты мне голову кружишь, что я бы сорвался? Ари молчала, вцепившись в край свитера побелевшими пальцами. — Ты и вправду ребенок, — выдохнул он, и в голосе его звенело разочарование. — По нашим волчьим законам… — начала Ари, но Чимин перебил её резко, почти грубо. — Не рассказывай мне о наших законах. Я будущий вожак. — Он подался вперёд, и в глазах его полыхнуло что-то тёмное. — Но как ты могла допустить мысль, что я способен сделать с тобой хоть что-то против твоей воли? Когда я успел проявить себя так низко в твоих глазах? — Альфа должен помочь своей течной омеге, ведь это его долг… — голос Ари дрожал, она сама не понимала, что говорит, лишь цеплялась за слова, как за соломинку. — Я бы не стал брать тебя силой! — Чимин повысил голос, и в нём впервые проступило что-то похожее на отчаяние. — Я использую успокаивающий феромон не просто так! Он помог бы облегчить твои боли, для этого необязательно… — Замолчи! — выкрикнула Ари. Она тяжело задышала, хватая воздух открытым ртом, и нижняя губа её задрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Ари упёрлась рукой в стену, потому что ноги отказывались держать, и если бы не эта опора, она непременно осела бы на пол. Всё, что она пережила… всё это оказалось лишь её глупостью. Её опрометчивостью. Её собственным, никем не навязанным решением. Чимин прав. Она не думает о последствиях. Никогда не думала. И эта ночная встреча с Чонгуком… эта боль, этот ужас, эта грязь, что въелась под кожу, — всё это только её вина. Только её. А что будет, когда Чимин узнает правду? Нужна ли она будет ему после этого? Такой вопрос, холодный и беспощадный, вспыхнул в голове Ари и застыл ледяной иглой где-то под черепом. Он с позором вернёт её в отцовский дом. И никто, никто в стае не посмеет его осудить. Потому что омега, побывавшая в лапах чужого альфы до брака, — это позор. Это грязь, которую не смыть. Это клеймо, которое останется с ней до самой смерти. — Успокойся, — Чимин вновь поднялся с лавки и сделал шаг к Ари, но увидев, как она вжалась в стену, остановился. — Знаю, твоё состояние сейчас очень шаткое. Мне не стоило начинать этот разговор. Дыши, давай. Голос его звучал ровно, без той ледяной злости, что была минуту назад, и от этой перемены Ари стало только хуже. Она судорожно втянула воздух, пытаясь последовать его совету, но лёгкие будто сдавило невидимой рукой. — Я… я не могу…  — Что использует лекарь для успокоения нервов? — Чимин обратился скорее к самому себе, растерянно оглядываясь вокруг. — Я так плох в этом. Он провёл рукой по волосам, и Ари, даже сквозь пелену слёз и подступающей истерики, заметила, как неуверенно, как по-человечески беспомощно он выглядит сейчас — этот будущий вожак, который всегда казался воплощением спокойной, непоколебимой силы. Ей взаправду нужно было успокоиться. Если Тэхен вернется и застанет ее снова в таком состоянии — заплаканную, дрожащую, с этим безумным блеском в глазах, он поймет. Он сразу поймет, что Чимин что-то сказал, что-то сделал, и тогда… тогда все полетит в тартарары. Она не выдержит этого разговора. Не выдержит его взгляда, полного вины и желания защитить, когда сама она уже не способна принять эту защиту. Нельзя показывать слабость. Никто не должен узнать правду. Ни Чимин, ни Тэхен, ни мама, ни отец, ни тем более вся стая. Эта правда сожрет ее. Раздавит. Превратит в ту самую грязную, опозоренную омегу, на которую будут показывать пальцем и шептаться за спиной. Она должна держаться. Во что бы то ни стало. — Это вода, я не разбираюсь в травах, — Чимин протянул ей ковш. — Выпей. Ари сделала, как он велел: послушно поднесла ковш к губам и сделала несколько глотков, не отрывая взгляда от его золотисто-карих глаз. Она искала в них успокоение, искала ту самую твёрдую, нерушимую опору, что могла бы удержать её над пропастью, в которую она так стремительно падала. Он продолжал выпускать свои феромоны, и у неё не осталось сил им сопротивляться. Они убаюкивали, дарили покой, заставляли забыться. — Я не хочу видеть в твоих глазах страх, обращённый ко мне. Я хочу видеть там лишь восторг и смущение. Он усмехнулся.  — Ты настоящая бесстыдница, Ари. Всегда задерживаешь взгляд на моих губах. Она поняла, он говорит это нарочно, чтобы отвлечь, чтобы вытащить её из трясины отчаяния, в которую она проваливалась. Но возмущение, горячее и живое, всё равно всколыхнулось где-то в груди. — Неправда… — промямлила она, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Правда. — Да куда подевался этот Тэхён? — Ари отвела взгляд от его лица и уставилась на дверь, словно могла прожечь её взглядом. — Должен был уже вернуться. — Я подожду, — Чимин пожал плечами, устраиваясь на лавке поудобнее. — Спешить мне некуда. Ари промолчала, хотя так хотелось выпалить, что видеть никого ей не хотелось бы. Ни единой души. Особенно его. Особенно здесь. Особенно сейчас, когда она такая слабая, разбитая, когда каждое его слово проникает под кожу и заставляет чувствовать то, чего она чувствовать не должна. — Он безответственный, — продолжил Чимин, и в голосе его проскользнуло недовольство. — Вернулся из соседней стаи и даже не заглянул к главе, чтобы отчитаться. Вожак недоволен. Он помолчал, поправил ворот дублёнки. — Я хоть и был там с ним, но лекарь сам должен всё доложить. Это его работа, не моя. Когда Тэхён вернулся, Ари уже успела покрыть его ругательствами с ног до головы, туда и обратно, раз пять, а то может и больше, мысленно, конечно, но от этого не менее яростно, за то, что ушёл и оставил её одну, за то, что до сих пор не вернулся, за то, что этот высокомерный альфа сидит сейчас на его лавке и сверлит её своим золотисто-карим взглядом, от которого внутри всё переворачивается. Она неловко мялась у его рабочего стола, делая вид, будто что-то там перебирает, убирает, поправляет уже битый час, хотя все склянки давно стояли на своих местах, а травы были разобраны по пучкам с педантичностью, которой от неё обычно не дождёшься. Чимин сверлил её взглядом неотрывно, будто пытался раскусить, пробить эту броню из молчания и натянутой суеты, понять, куда делась та смелая, взбалмошная девчонка, которая в первую их встречу гордо вскинула подбородок и указала ему на дверь, чтоб не мешался под ногами, как надоедливый щенок. Но спросить напрямую означало подвергнуть её шаткое, едва успокоившееся состояние новому шторму, и Чимин молчал, только сжимал челюсть и продолжал смотреть. Поэтому, когда дверь распахнулась и на пороге возник Тэхён, Чимин едва ли не с благоговейным облегчением подскочил на ноги. Тэхён же, напротив, не выказал ни тени облегчения. Его взгляд, тяжёлый и недовольный, практически мгновенно упёрся в Чимина, и в этом взгляде читалось одно: что ты здесь делал, сколько успел натворить и почему она снова выглядит так, будто только что пережила землетрясение?