Поцелованный солнцем

Тэхён выглядел так, будто принял для себя какое-то окончательное, бесповоротное решение, от которого не отступит даже под страхом смерти, он стоял, широко расставив ноги и расправив плечи, и во всей его фигуре, в том, как напряглась спина и как хищно, по-звериному сощурились глаза, читалось одно: он готов защищать свою беспомощную, разбитую омегу до последнего вздоха, чего бы ему это ни стоило и против кого бы ни пришлось выступить. Он преградил путь Чимину, встав между ним и Ари так решительно и непоколебимо, словно за спиной его была не просто девушка, а сама жизнь, и Ари, неловко мявшаяся за его широкой спиной, чувствовала, как от этого зрелища внутри разливается что-то горячее и одновременно горькое. Горькое оттого, что она чувствовала себя виноватой перед своим женихом, что стоял сейчас напротив и смотрел на них обоих с таким непроницаемым выражением лица, будто пытался разгадать какую-то сложную, мучительную загадку. Но Тэхён, что всегда был для неё просто братом, просто другом, просто надёжным плечом, сейчас превратился в бомбу замедленного действия — Ари видела, как ходят желваки на его скулах, как побелели костяшки сжатых кулаков, и чувствовала, что ещё немного, ещё одно неосторожное слово, и он рванёт так, что мало никому не покажется. — Я зайду к твоему отцу, — процедил Тэхён сквозь зубы, не сводя с Чимина тяжёлого, колючего взгляда. — Можешь уходить. — Что ты делаешь, Ким Тэхён? — Чимин сощурил свои золотисто-карие глаза, а затем хмыкнул, криво, презрительно, и покачал головой, словно не верил в происходящее. — Считаешь, я несу угрозу для неё? — Она болеет, — отрезал Тэхён. — Ей нужен отдых. И покой. А не твои допросы и феромоны. — Да, я понял, — Чимин медленно, с расстановкой кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на искреннее недоумение. — Мы с ней это уже обсудили. Но… серьёзно? — Он шагнул вперёд, и Тэхён тут же напрягся, готовый к любым неожиданностям. — Какого черта ты защищаешь её от меня? Я её жених. Не ты. Ари совсем уж не нравилась сложившаяся ситуация, потому что ничего хорошего она не предвещала — ни для неё, ни для Тэхёна, который стоял сейчас, напряжённый, как тетива лука, и, кажется, готов был вцепиться в глотку кому угодно, только бы защитить её от мнимой или настоящей угрозы, и ни один из них не собирался уступать, и воздух между ними накалился до такой степени, что, казалось, ещё немного, и он вспыхнет сам собой, без всякой искры. — Тэхён-и, — позвала она тихо, по-детски вцепившись в рукав его дублёнки онемевшими от напряжения пальцами, — прекрати, пожалуйста. Мне уже лучше. Правда. — Невероятно, — Чимин усмехнулся, и в усмешке его было столько горькой, презрительной иронии, что Ари захотелось провалиться сквозь землю. — Вам двоим жить надоело, а? Что за игры вы тут устроили? Одна трясётся при виде меня, точно я ей сделал что-то плохое, хотя я пальцем её не трогал и даже феромоны использовал только чтобы успокоить, а другой в рыцаря играет, грудью защищает невесту от законного жениха. — Уходи, — повторил Тэхён глухо, и Ари чувствовала, как под её пальцами дрожит его рука — едва заметно, но достаточно, чтобы понять, каких усилий ему стоит сдерживаться. — Да с чего бы? — Чимин вскинул бровь и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что с места не сдвинется. — Я сюда пришёл по приказу вожака, между прочим, чтобы твою лекарьскую задницу спасти от его гнева. Мог бы и спасибо сказать, а не выставлять меня за дверь, как нашкодившего щенка. — Проводишь меня до дома? — Ари выглянула из-за спины Тэхёна, обращаясь к Чимину. Исход этого противостояния пугал её до дрожи, поэтому пришлось действовать самой. Двое разгневанных альф в одной маленькой комнатушке — это слишком много. Слишком опасно. — Я пойду, Тэхён-и, — она посмотрела ему прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всё, что могла: не спорь, не перечь, не пытайся меня удержать, иначе случится непоправимое. — Не беспокойся за меня. Ей и самой не особо хотелось возвращаться домой, да ещё и в компании Чимина, который только что едва не сошёлся в схватке с Тэхёном прямо у неё на глазах, но Ким был таким невыносимым в своей пассивной, тягучей агрессии, таким непробиваемым в своём желании защитить её от всего мира, что выбора, по правде говоря, у неё не оставалось — останься она сейчас в лазарете, и этот вечер точно закончился бы чем-то ужасным. Пак, к её удивлению, удивился не меньше — она видела это по тому, как дёрнулась его красивая бровь и как на миг растерянно приоткрылись губы, но этот исход, судя по его довольно сощуренным глазам и той самодовольной, едва заметной улыбке, что тронула уголки рта, его вполне устраивал, даже более чем, поэтому он без лишних слов протянул Ари свою тёплую, ещё хранящую жар его тела куртку, помогая вдеть руки в рукава с такой галантностью, будто был не будущим вожаком стаи, а заправским джентельменом из тех старинных сказок, что рассказывала ей в детстве мать, и только напоследок кинул в сторону застывшего на пороге Тэхёна убивающий взгляд, что Ари на миг показалось, воздух между ними сейчас треснет и разлетится на тысячу осколков. А потом они вышли на улицу. — Замерзнешь, — выдохнула Ари, втягивая носом морозный, обжигающий лёгкие воздух, и сердце её на миг пропустило удар, потому что она не была на улице с самой той ночи: с той холодной, ветреной, завывающей, жестокой ночи, что перевернула всю её жизнь и оставила после себя только пепел и боль. Снег скрипел под ногами так же, как тогда, и луна светила так же ярко, и от этого сходства внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Почему он так отреагировал на меня? — голос Чимина прозвучал рядом негромко, задумчиво, и она почувствовала, как его плечо едва касается её плеча, согревая даже сквозь толстую ткань его куртки. — Или это у вас в норме вещей, бросаться на любого, кто вам хоть сколько-то не нравится? — Много чести, Пак Чимин, — Ари повела плечом, но не отстранилась, вглядываясь в его профиль, чётко вырисовывающийся на фоне заснеженных крыш и тёмного, звёздного неба. — Он нашёл меня у порога своего лазарета в таком состоянии, что сам едва не лишился рассудка. Думаю, это очень сильно его напугало. Она помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Мне нужен был подавитель, а Тэхёна на месте не оказалось. Испуганная и загнанная собственной адской болью, я прождала его почти всю ночь на холоде… вот и всё. Ей хотелось быть с ним честной, хотелось вывалить на него всю правду, всю эту грязь, что жгла её изнутри, но Ари не знала, как Чимин отреагирует, если узнает, что случилось на самом деле, что его невесту взял силой его собственный брат, пока он сам, Чимин, сопровождал Тэхёна в соседнюю стаю, выполняя приказ вожака. Не знала и потому так и не решилась озвучить эту правду, проглотила её вместе с колючим, морозным воздухом, и они пошли дальше молча, плечом к плечу, такие близкие и такие далёкие друг от друга. — Давай кое-что проясним, чтобы в дальнейшем у нас не возникало больше подобных проблем, — Чимин сбавил шаг, когда впереди уже стали виднеться очертания дома семьи Ли, тёмные и уютные на фоне заснеженной улицы. — Бояться ты можешь кого или чего угодно, но только не меня. Между нами могут быть недомолвки, недопонимания и даже небольшие ссоры, но, в основном, я лишь подразниваю тебя, чтобы увидеть, как ты вспыхиваешь, как загораются твои глаза, когда ты злишься. Я никогда не причиню тебе вреда и уж тем более не сделаю чего-то против твоей воли. Очень хочу надеяться, что это был первый и последний раз, когда ты сбежала из дому из-за меня. — Во второй… — Что? — Чимин остановился, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Это уже второй раз, когда я сбегаю из-за тебя, ясно? Я не хотела этого брака, поэтому не жди от меня распростёртых объятий и счастливой улыбки при каждой нашей встрече. И да, я боюсь оставаться одна с альфой, которого толком не знаю! — Рад сообщить, что теперь всё должно быть иначе! И тебе придётся ко мне привыкнуть, потому что мы теперь связаны, — он поднял руку и зло сверкнул глазами, демонстрируя бледный шрам на запястье, — не знаю, что там творится в твоей головушке, но запомни это уже. И не строй из себя жертву, на твоём месте мечтает оказаться любая омега нашей стаи. — Ты такой высокомерный, с ума сойти! — Ари вспыхнула мгновенно, забыв и о недавней дрожи, и о страхе. — Может, мне ещё в ноги тебе упасть? Что мне сделать, превеликий Пак Чимин, чтобы ты был мной доволен? Она резко стянула с плеч его тяжёлую, тёплую дублёнку и с силой впихнула её прямо ему в руки, чувствуя, как от злости горят щёки и как приятно это жгучее, живое тепло разливается по телу, вытесняя остатки ледяного оцепенения. — Надо было позволить Тэхёну навалять тебе… — Чего сделать? — Чимин вскинул бровь, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на искреннее изумление пополам с насмешкой. — Что за слова ты используешь? Детский лепет какой-то. — Только ты у нас один умный, как же… — пробубнила Ари себе под нос, отворачиваясь к дому, и вдруг заметила мельтешение за окном — тёплый, мягкий свет упал на её лицо, и сердце на миг сжалось от предчувствия домашнего тепла. Как бы то ни было странно, но рядом с Чимином забывались все беды, уходили куда-то в тень, таяли, как снег на ладони, но зато просыпалась злость и желание его ударить.  — Хочу завтра видеть тебя на празднике, — Чимин подтолкнул её к крыльцу дома, — Зачем сняла куртку до того, как вошла в дом? Заболеть хочешь? Нравится тебе время в лазарете проводить? Воняешь этими отварами за километр, — он сморщил нос, и гримаса эта вышла такой живой, почти мальчишеской, что Ари на миг растеряла всю свою злость. — Чего смотришь? Не помнишь про зимний праздник? Про праздник-то она помнила, помнила каждую мелочь, каждый свой поход на него начиная с тринадцати лет, помнила, как заворожённо следила за альфами, выходящими в круг со своей добычей, но вот только теперь, стоя на заснеженном крыльце собственного дома и глядя в самоуверенное лицо Чимина, она совершенно не видела в этом празднике никакого смысла, никакой радости, никакого трепета — ничего, кроме горькой, саднящей пустоты в груди. Этот праздник был для свободных, для тех, в чьих сердцах только зарождалось то тёплое, трепетное чувство, что люди называют любовью, для тех, кто ещё мог выбирать, мог надеяться, мог ждать и ошибаться, для тех, перед кем распахивалась вся будущая жизнь, полная тайн и обещаний. А она была несвободна. Она была связана, опутана по рукам и ногам теми самыми узами, что не выбирала, не просила, не хотела. И в этом празднике, где альфы преподносят омеге своего сердца добычу, а та, приняв её, принимает и его ухаживания, чтобы по весне, когда сойдут снега и земля оттает, услышать наконец заветные слова и, может быть, согласиться стать парой на всю оставшуюся жизнь, — ей места не было.  — Лунная охота для тех, кто ещё не сделал свой выбор, — Ари потянулась к дверце, чувствуя, как пальцы коченеют на морозе. — Не пойду, ты уж не серчай. Уверена, на моём месте согласилась бы любая. Ну, ты можешь пойти и посмотреть на этих «любых». Может, среди них найдётся та, что будет рада твоему обществу больше, чем я. Чимин шагнул вперёд и накинул свою дублёнку обратно ей на плечи, прежде чем она успела увернуться.  — Какой же пример ты собираешься подавать жителям своей стаи, м? Будущая жена будущего вожака. Если ты не появишься, все подумают, что между нами что-то не так. Что я не смог завоевать твоё расположение. А мне, знаешь ли, есть дело до того, что обо мне говорят. — Вот в будущем об этом и подумаю. — Тэхёну твоему надо тоже парой обзавестись, чтоб тебя больше в лазарет к нему не пускала его суженая, а то надоело уже, если честно. Бегаешь ты к нему, он за тебя в горло готов вцепиться любому... Не дело это. Ари замерла, приоткрыв рот, потому что вообще-то в его словах был смысл, и она была с ним полностью согласна, до противного, до зубного скрежета согласна, но... с Чимином? Серьёзно? Согласна с Паком Чимином, этим высокомерным, самовлюблённым альфой, который ещё полчаса назад довёл Тэхёна до белого каления, а её саму — до дрожи в коленях? Признать его правоту? Ну уж нет, этому не бывать.  — Его жизнь — не твоё дело, — выпалила она, чувствуя, как внутри закипает привычная злость. — И хватит уже задерживать меня, мама будет ругаться. — Ты же даже не планировала возвращаться домой. За дурака меня держишь? Думаешь, я не понял, что ты снова собиралась ночевать у Тэхёна? — Я просто не понимаю, чего ты привязался ко мне? Столько дней был отстранённым и холодным, создавал впечатление «хорошего» альфы лишь для моей семьи, а меня пустым местом считал, даже не смотрел в мою сторону, а теперь что изменилось? Она замолчала, переводя дыхание, и сердце её сжалось в тугой, болезненный комок от собственных слов, от той горькой, обнажённой правды, что вдруг выплеснулась наружу. — Не делай вид, будто между нами что-то есть, — добавила она тихо, почти шёпотом, глядя куда-то в сторону, на сугробы, на тёмное небо, куда угодно, только не в его золотисто-карие глаза. — Меня вполне устраивало это «ничего». Так пусть и остаётся. —- Дверь за спиной закрылась с тихим, уютным стуком, отрезая её от морозной ночи, от Чимина, от всего того зыбкого и противоречивого, что случилось с ней за последние часы. В доме было тихо. Мать, измученная долгим ожиданием и переживаниями последних дней, давно уже спала, и только тусклый свет лампады в углу гостиной разгонял темноту, окрашивая стены в тёплые, медовые оттенки, отбрасывая длинные, причудливые тени, что колыхались при каждом движении воздуха, точно живые существа, затаившиеся в углах. Ари скинула с плеч дублёнку Чимина и повесила на крючок у двери, стараясь не думать о том, что завтра придётся её вернуть, а значит, снова видеть его лицо, снова слышать его голос, снова чувствовать на себе этот странный, будоражащий взгляд. Она прошла в свою комнату и опустилась на край кровати, глядя прямо перед собой остановившимся, невидящим взглядом. И тут всё навалилось разом. Воспоминания, что она так старательно заталкивала в самый дальний угол сознания, все эти часы, пока на неё смотрели, пока к ней прикасались, пока с ней говорили, — они хлынули наружу мутным, тяжёлым потоком, затапливая каждую клеточку, каждую прожилку, каждую частичку её истерзанной души. Та ночь. Промозглая, пропахшая прелым сеном и сыростью ферма. Жёлтые глаза в темноте — горящие, немигающие, страшные своей нечеловеческой, звериной сутью. Тяжёлое, горячее дыхание у самого виска. Боль, раздирающая тело изнутри. Его руки, сжимающие бёдра до синевы. Его зубы, впивающиеся в кожу, оставляющие после себя багровые, пульсирующие отметины. И запах — горький, с примесью чего-то дикого, первобытного, — что въелся в каждую пору, в каждую складочку, и никакая вода, никакое мыло, никакие травы, что Тэхён приносил в лазарет, не могли вытравить его до конца, он всё равно возвращался, стоило только остаться одной, стоило только закрыть глаза и перестать притворяться, что всё хорошо. Ари обхватила себя руками, вцепилась пальцами в предплечья до боли, до белых пятен под ногтями, и замерла, глядя в одну точку на стене. Она не плакала. Слёз не было — они кончились ещё там, в лазарете, выплакались все до последней, оставив после себя лишь сухую, выжженную пустоту и тупую, ноющую тяжесть в груди, там, где раньше, кажется, билось живое, тёплое сердце. Мысли ворочались медленно, тягуче, как смола, и от этого становилось только хуже. Что с ней будет, когда всё откроется? Когда правда выплывет наружу, а она выплывет обязательно, такие вещи не утаить, они всегда выползают, обрастают слухами, сплетнями, грязью, прилипают намертво, как репьи к собачьей шерсти? Что станется с её семьёй, с отцом, который всю жизнь гордился своей честностью и честью рода, с матерью, что смотрит на неё с такой трепетной, такой беззаветной любовью, что сердце разрывается на части? Что будет с Тэхёном, который, кажется, готов загрызть любого за неё, и с Чимином, который вдруг оказался совсем не таким, каким казался поначалу. И что будет с ней самой, если Чонгук вернётся? Если эти жёлтые глаза снова возникнут из темноты.  Ари закрыла глаза и долго сидела так, не шевелясь, прислушиваясь к тишине, что обволакивала её со всех сторон мягким, ватным коконом. Где-то далеко за стеной завывала метель, и этот вой казался ей сейчас отголоском той самой ночи, того самого ужаса, что навсегда врезался в память, выжег на подкорке свои жуткие, кровавые письмена. Она была одна. Совершенно одна в этом тихом, тёплом доме, где пахло хлебом и сушёными яблоками, где за стеной мирно посапывали родители, где всё было таким привычным, таким родным, таким неизменным, — и только она сама изменилась до неузнаваемости, стала чужой самой себе, превратилась в ту, кого не знала, не понимала и, кажется, начинала потихоньку ненавидеть. —- Откуда ни возьмись, огромная, тяжелая туша настоящего, мать его, кабана с громким, глухим звуком рухнула прямо к ногам опешившей Ари, взметнув в воздух целое облако снежной пыли, и омега едва не подскочила на месте от неожиданности, взирая на эту тушу — с тёмной, жёсткой щетиной, топорщащейся на загривке, с окровавленной пастью, из которой всё ещё сочилась тёмная, густая кровь, пачкая белый, нетронутый снег багровыми, зловещими разводами, с мутными, застывшими глазами, в которых навеки замер ужас последнего мгновения. Она перевела взгляд на довольного Хосока, который сверкал своими белыми, ровными зубами в широченной, почти мальчишеской улыбке, всего с минуту назад приволочивший эту тяжеленную добычу и теперь отряхивающий снег с рукавов своей тёплой куртки, и вокруг них уже начала собираться толпа: многие смотрели с восхищением, с уважением, с лёгкой завистью, перешёптываясь и кивая в их сторону, но некоторые, особенно те, кто был постарше и позабыл, что такое молодость и удаль, кривили лица в непонимании и даже лёгком осуждении, мол, не дело это, такую прорву мяса одной омеге под ноги бросать, словно она не невеста будущего вожака, а какая-то залётная птица. Ари смутилась от такого пристального внимания, вжимая голову в плечи и чувствуя, как щёки заливает предательский, горячий румянец. Вокруг бушевал праздник — Лунная охота была в самом разгаре, и поляна у подножия древнего дерева, того самого, под которым всего несколько недель назад связывали её судьбу с судьбой Чимина, сейчас напоминала шумный, пёстрый балаган: повсюду горели костры, отбрасывая на заснеженные сугробы тёплые, пляшущие отсветы, и в воздухе, морозном и чистом, смешивались самые разные запахи — жареного мяса, что шипело на вертелах, источая умопомрачительный аромат, хвои от разложенных повсюду еловых веток, дыма, что поднимался к небу причудливыми завитками, и тех особенных, пряных, волнующих нот, что источали омеги, разодетые в лучшие свои наряды — кто в расшитые бисером шубки, кто в пушистые платки, закрывающие пол-лица и делающие взгляд ещё более загадочным и манящим. Альфы, возбуждённые охотой и предвкушением, кружили вокруг них, как мотыльки вокруг пламени, высматривая, надеясь, и то и дело то тут, то там раздавались восторженные возгласы, когда очередной счастливец получал в ответ на своё подношение робкую, застенчивую улыбку или, наоборот, разочарованные вздохи тех, кому сегодня не повезло. — Жалеешь, что не выбрала меня? — Хосок смешно, по-лисьи сощурился, сложив руки на груди в горделивом жесте. Альфе из патруля, одному из лучших охотников в стае, не составило бы труда притащить сюда и медведя, если бы он задался такой целью, но он решил, что это будет уже слишком, чересчур, непозволительная роскошь для простой шутки, тем более, что для того, чтобы как следует разозлить Чимина, хватило бы и простого зайца. — Самой красивой омеге должна достаться самая большая добыча, — продолжил Хосок. — Бросай Пак Чимина, уходи ко мне! Я, может, и не будущий вожак, зато веселее него в сто раз! — Он с тебя три шкуры спустит, — лениво, облокотившись об дерево, проговорил Тэхён, и Ари, обернувшись на его голос, едва не ахнула — он был причёсан, побрит, одет в новую, ладно сидящую дублёнку, и выглядел таким… привлекательным, что она не сразу узнала в этом статном, уверенном альфе своего вечно взлохмаченного, пропахшего травами брата. Ари не зря с утра гоняла его, пилила, заставляла прихорошиться, чтобы на празднике выглядел опрятно и наконец-то присмотрел себе какую-нибудь славную омегу, и сейчас, глядя на него, она невольно усмехнулась.  Тэхён вопросительно глянул на неё в ответ, приподняв бровь, мол, что такое, чего уставилась, но в глазах его плясали те же тёплые, почти счастливые искорки, что и у неё. — Ну вот, — Хосок горделиво поднял палец вверх, заметив её усмешку, — ты уже улыбаешься, Ари! Мы движемся в правильном направлении!  Тэхён, к слову, пошёл вовсе не из-за себя любимого и не ради того, чтобы омег высматривать, как ему Ари с утра внушала, а только ради того, чтобы за ней приглядеть. Среди этих возбуждённых альф, что кружили вокруг омег, словно голодные волки вокруг добычи. Он не верил, не мог поверить, что с ней по щелчку пальцев вдруг всё стало хорошо, что та ночь, тот ужас, что она пережила, исчезли бесследно, растворились в морозном воздухе, стоило только надеть красивую шубку и выйти в круг. И он прекрасно знал, прекрасно видел, чувствовал каждой клеточкой своего настороженного, измученного тревогой существа, что за этой её напускной улыбкой, за этим спокойствием, которое она так старательно изображала последние дни, скрывается глубокая, ещё кровоточащая рана.  — Ты ведь понимаешь, что несмешно шутишь, Хоби? — Ари, всё ещё не в силах справиться с предательским румянцем, залившим щёки, покосилась на довольно ухмыляющегося Хосока, стараясь придать голосу как можно больше строгости, хотя на самом деле ей было одновременно и неловко, и смешно, и как-то тепло от его дурацкой выходки. — Мне теперь глаза поднять стыдно, все на нас смотрят. — Кто шутит-то?! — Хосок картинно прижал руку к груди, изображая смертельную обиду, но глаза его продолжали задорно поблёскивать в свете костров. — У Пака связи, вот ты и пошла за него, но если бы он на равных со мной был, то ни черта бы ему не перепало! Ни-че-го! Я бы за тебя ещё не так боролся! — Я трофей, по-твоему? — Ари фыркнула, пытаясь скрыть улыбку, которая так и норовила выползти на губы. — Прекрати, я знаю, что ты несерьёзно. — Конечно, несерьёзно, иначе я с него шкуру спущу, и он это знает. — Чимин словно гром среди ясного неба возник прямо за спиной Хосока. Его медовые глаза недовольно впились сначала в огромную тушу кабана, распластанную у самых ног Ари, а затем переползли на лицо Хосока, который, впрочем, и не думал смущаться или отступать, напротив, ухмыльнулся ещё шире, принимая вызов. — Где твоя добыча? Не вижу что-то, чтобы ты для омеги своей хотя бы постарался. Все альфы как альфы — кто зайца притащил, кто птицу, кто вон кабана, как я, например, а ты стоишь с пустыми руками, как неприкаянный. — А ну-ка цыц, Чон, — Чимин даже бровью не повёл, только усмехнулся краешком губ. В этой усмешке было столько ленивого превосходства, что Хосок на миг растерял половину своего запала. — В плохом свете меня выставить пытаешься? Я сегодня в городе людском был, привёз ей кое-что куда интереснее, чем мёртвая туша, которую и разделывать потом замучаешься. — Не следуешь устоям своей же стаи, вот ведь… — Хосок покачал головой. — Бери своего кабана за клыки и давай отсюда, пока я добрый. Однако Хосок здравомыслящим не был, или притворялся, что не был. — Ну-ну, не злись, — он картинно поднял руки в примирительном жесте, но ухмылка его стала ещё шире, ещё нахальнее. — Хочешь, кабана этого себе забери, раз сам на охоту не способен? Мне для друга ничего не жалко. Они оба умели отвлекать от назойливых мыслей. В компании Хосока и Чимина никто и никогда бы не заскучал — эти двое, такие разные по характеру, но схожие в своей неуёмной энергии, создавали вокруг себя ту особую, искристую атмосферу, в которой даже самые мрачные думы отступали, теряли свою власть над человеком. Их шуточные перепалки, полные острого, живого остроумия и той особенной, братской подколки, что бывает только между теми, кто знает друг друга с детства, неизменно поднимали настроение, заставляли губы сами собой растягиваться в улыбке. И ещё они умели разбавлять любую напряжённую ситуацию, если таковая вырисовывалась.  Чимин замахнулся на Хосока, размашисто, словно собирался отвесить ему хорошего тумака, но Хосок, наученный горьким опытом долгой дружбы, ловко отскочил в сторону, даже не переставая улыбаться, и ладонь будущего вожака лишь разрезала пустоту, не достигнув цели. Тогда Чимин, не меняя выражения лица, пнул тушу носком своего ботинка.  — Иди отсюда уже, осточертел. Хосок низко поклонился Ари, прижав руку к груди и склонив голову так, что чёлка упала на глаза, закрывая их от света костров. — Прости меня, моя Луна, но ты же видишь сама, как ревнив твой жених, раз на друга своего верного руку поднять решил. Придётся мне откланяться, пока цел ещё. Он выпрямился, перевёл взгляд на Тэхёна, стоявшего чуть поодаль, и ткнул пальцем прямо ему в грудь. — И ты — со мной, — тоном, не терпящим пререканий, добавил Хосок. — Идём, присмотрим себе свободных омег. Вон их сколько вокруг, глаз разбегается. — Он покосился на Чимина, который всё ещё стоял рядом с Ари, и закончил уже тише, но так, чтобы все слышали: — У этой уже имеется бешеный пёс, который рвётся с цепи, стоит только не так на неё глянуть. Ари обрадовалась, что Хосок увёл Тэхёна смотреть омег, — это значило, что брат хоть ненадолго перестанет опекать её, как малое дитя. Но тут же внутри всё оборвалось: она остаётся с Чимином. Вновь.  А сердце, глупое, непослушное, сбивалось с ритма всякий раз, когда он оказывался рядом, и этот стук, гулкий и частый, выдавал её с головой. Чимин расстегнул свою куртку и, покопавшись во внутреннем кармане, извлёк оттуда свёрток, завёрнутый в серебряную, шуршащую бумагу, что тускло поблёскивала в свете костров, переливаясь холодными, лунными отблесками. Ари сразу признала эту обёртку, Тэхён, возвращаясь из людского города, частенько привозил ей такие плитки, пахнущие терпким, горьковатым какао и обещающие на языке то самое, ни с чем не сравнимое наслаждение, от которого сладко замирало сердце и хотелось жмуриться, как довольно наевшейся кошке. — Сегодня я не охотник, — Чимин чуть повёл плечом, — но оставить свою пару без подарка не могу. Он протянул шоколад Ари, и серебряная бумага тускло блеснула в его смуглых пальцах. — Все омеги любят сладкое, не так ли? — Не все, — выпалила Ари раньше, чем успела подумать, и, заметив, как на его прекрасном, точеном лице проступило искреннее, почти детское недоумение, почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и злое одновременно. — Я такое не ем. Волчица внутри неё довольно оскалилась. Так-то, заносчивый альфа.  — О, разве это не твой любимый шоколад? — Тэхён возник по правую сторону от Ари совершенно бесшумно, словно из-под земли вырос. — Ты смотри, даже со вкусом угадал, там орехи есть, да? Я такие тебе из города привозил, ты их всегда в первую очередь съедала. Глаз у неё нервно дёрнулся, и она изо всех сил сжала кулаки, чтобы не выдать себя ещё сильнее. — Ты что-то спутал, Тэхён-и, — процедила она сквозь зубы, на самом деле ей хотелось провалиться сквозь землю или, на худой конец, треснуть этого бестолкового лекаря по голове чем-нибудь тяжёлым. Ну и на кой чёрт он опять вернулся сюда, да ещё и в самый неподходящий момент, да ещё и с такими разоблачительными речами, раскрывая её глупую, детскую ложь перед тем, перед кем меньше всего хотелось выглядеть смешной и жалкой? Ари поёжилась от внезапного, неприятного предчувствия, что ледяной змейкой прокатилось по спине, заставляя каждый волосок на теле встать дыбом. Она прикусила нижнюю губу, до боли, до солоноватого привкуса крови, и мягко, почти незаметно выхватила из рук Чимина эту злосчастную шоколадку, лишь бы не стоять больше истуканом, лишь бы не выглядеть ещё глупее. Но сердце забилось быстрее неспроста, не зря оно встрепенулось в груди испуганной птицей, потому что абсолютно случайно, не желая того, совершенно нечаянно, её глаза скользнули по возбужденной толпе, где мелькали раскрасневшиеся лица, блестели глаза, взлетали руки в весёлых жестах, и выхватили из этого пёстрого, беснующегося водоворота жёлтые, внимательные глаза, в которых плескался жар от костра, отражаясь хищными, диковатыми бликами. Земля из-под ног тронулась, ушла, поплыла куда-то в сторону, заставляя провалиться в ледяную, беспросветную бездну, из которой не было и не могло быть спасения. Он заметил её ужас, впитал его в себя, как губка впитывает воду, смакуя, наслаждаясь, и губы его, тронутые отсветами костра, разъехались в медленной, довольной усмешке, обнажившей белые, звериные, острые клыки.  Маленький, невинный цветочек, сорванный чужими, грубыми руками, снова попал в омут дьявольских глаз.