Поцелованный солнцем

«Дьявол не носит рогов и копыт, он носит маску обаяния и предлагает то, что ты больше всего хочешь».

Удивление вперемешку с восторженными охами да ахами внезапно, будто ветром, разнеслось по ночной поляне, и через мгновение уже со всех сторон послышались приглушенные голоса, которые, перебивая друг дружку, торопились высказать общее изумление: «Это никак Чонгук?», «Глядите-ка, у него омега объявилась!», «А кто ж она такая будет? Не из нашей стаи, так?» Ари слышит всё это, каждое слово, но слова те не доходят до сознания, потому что в голове у ней теперь один сплошной гул, будто рой пчелиный поселился под черепушкой и жужжит без устали, а жалят они больно, так больно, что мозг, кажись, распухает и давит на глаза изнутри, отчего картинка перед ними плывет и расползается, точно масло на горячей сковороде. Тошнота подкатывает к самому горлу, и вместе с нею приходит это липкое, противное желание провалиться сквозь землю, сгинуть, испариться, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать ничего из того, что сейчас вокруг происходит, — и желание это настолько сильное, что Ари аж зажмурилась и втянула голову в плечи, будто надеялась и впрямь стать невидимой для всех этих оборотней, что собрались на поляне. Перед красивой омегой с длинными белыми волосами, что куталась в серую пушистую шубку, на снегу лежала огромная туша лося, которого Чонгук завалил сегодня — видать, в честь праздника, в подношение ей, чтобы перед всей стаей показать, каков он добытчик и какая честь ей выпала быть избранной таким охотником. Ноги у Ари задрожали так сильно, что она ясно поняла: еще миг и рухнет наземь, прямо как та туша, что лежит сейчас в собственной крови, бессмысленно уставившись остекленевшими глазами в небо. Колени уже подгибались, готовые сложиться, когда чужое тепло вдруг обхватило запястье, сильно, но не больно, и ее дернули назад, припечатав спиной к широкой груди. Чимин. Губы его коснулись самого уха: — Ты боишься смертей? Ари не ответила. Она боялась не смертей. Она боялась того, кто сейчас медленно шел через поляну, раздвигая толпу одним своим присутствием. Того, чье имя уже несколько дней выжигало ей нутро изнутри, стоило только закрыть глаза. Чонгук и был для неё смертью. Сама суть ее, пришедшая в обличье сильного тела и красивой улыбки. И судьба, будто услышав ее мысли, будто нарочно решив поиздеваться, толкнула его прямо к ним. Он шел медленно, вразвалочку, как хозяин жизни, а за ним, чуть поотстав, семенила та самая омега с белыми волосами: белее этой ночи, белее снега, что хрустел под ногами. Но счастливой она не выглядела. Совсем. Глаза опущены в землю, плечи сведены, будто зябко, хотя шуба теплая. Она шла за ним, как привязанная.  Ирония вышла горькой. Ари смотрела на эту омегу и думала: должно быть, ее он тоже… — Не представишь меня нашей невестке, Чимин-и? Голос у демона оказался чуть хриплым и низким, таким, что от одного звука его по коже начинали бежать мурашки, холодные и противные, будто сотни маленьких лапок топотали по рукам и шее. Ари опустила глаза и принялась считать про себя: раз, два, три, четыре, пять. В детстве эти простые считалочки помогали отвлечься от всяких ужасов, что мерещились в темноте, отгоняли кошмары, что приходили по ночам. Может, и сейчас поможет? Может, когда она досчитает до пяти, он возьмет и исчезнет, растворится в морозном воздухе, будто и не было его вовсе? — Это Чонгук, мой младший брат, — голос Чимина прозвучал с недовольством, нехотя,  — Лично ты с ним еще не знакома. Его рука, лежавшая поперек живота Ари, прижала ее крепче, будто он чувствовал, как она дрожит, и пытался удержать, не дать рассыпаться на части прямо здесь, на глазах у всей стаи. — Ари — моя невеста. — Очень, мне очень приятно. Улыбка, что украсила лицо дьявола, была широкой, и больше напоминала хищный оскал. Он протянул ей руку. Ари уставилась на эту руку глупо, непонимающе. Всего несколько дней назад эти самые пальцы сжимали ее горло так, что в глазах темнело. Мысли разбежались, как тараканы от света, и она так и стояла, замерев, не в силах пошевелиться, только считалка в голове продолжала звучать навязчивым шепотом: раз, два, три, четыре, пять. Может, исчезнет? Может, исчезнет? — Оставь свои рукопожатия для альф, — не сдержался Тэхен, что наблюдал за всей этой сценой со стороны, стоя чуть поодаль, и видно было по его лицу, как ему всё это не по нраву. Он смотрел на сестру, прижатую к груди Чимина, на то, как она мелко дрожит, как побелели костяшки пальцев, которыми она вцепилась в руку жениха, и в глазах его темнело от злости. Если бы Чимин не был законным женихом, он бы давно уже забрал Ари отсюда, уволок подальше от любопытных желтых глаз, что так и норовят заглянуть в самую душу.  Чонгук убрал ладонь, и улыбка с его лица не сходила ни на миг, только глаза оставались холодными, как этот самый снег под ногами. Он обернулся, махнул рукой, подзывая ближе ту самую омегу, что всё это время стояла в тени, молчала и выглядела так, будто явилась прямиком с того света, точно привидение.  — Это Джию, моя омега, — Чонгук коснулся ее щеки, провел пальцем по скуле. — Надеюсь, отец благословит наш союз. — Ты привел в нашу стаю чужачку и ждешь благословения? — Чимин выплюнул эти слова, будто они горчили во рту, и нахмурился так, что меж бровей пролегла глубокая складка. — Я выбрал её, — Чонгук пожал плечами, и в голосе его проскользнуло что-то насмешливое, почти издевательское, — так же, как и ты выбрал Ари. — Сокджин знает, что она ушла? — Я лично просил ее. — Ты еще не дорос…  Чимин осекся на полуслове, но и без продолжения всякому, кто стоял на той поляне, стало ясно: меж братьями давно уже нелады. И не просто нелады — черная кошка меж ними пробежала, да не одна, а целая стая, и столько всего накопилось за годы, что теперь любое слово, любой взгляд могли искру высечь, способную разжечь пожар. Слишком уж по-разному они держались. Чимин — весь напряженный, рука на животе Ари так и застыла, будто он не столько ее придерживал, сколько себя сдерживал, чтобы не сорваться. Чонгук — напротив, расслабленный, улыбчивый, но от этой улыбки мороз по коже, потому что глаза оставались холодными и смотрели на брата с вызовом, с насмешкой, с чем-то таким давним и темным, что словами не выскажешь. Ари сильнее замутило. Так вот оно что. Вот чего он с ней так. Месть. Простая, подлая месть, в которой она оказалась лишь разменной монетой, пешкой на чужой доске. Ей жизнь искорежил, сломал через колено, вывернул наизнанку, просто потому что с братом что-то не поделил. И это осознание ударило сильнее, чем та ночь. Сильнее, чем боль, чем страх, чем стыд, что жёг изнутри все эти дни. Просто она оказалась не в том месте не в то время. Просто она — невеста его брата. Просто способ уязвить, унизить, насолить. Еще хуже стало. До тошноты, до рези в желудке, до желания выдрать из себя всю память об этом вместе с внутренностями. — Пусти, — Ари оттолкнула от себя Чиминовы руки, с силой неожиданной для самой себя, и шагнула в сторону, пошатываясь. — Мне нехорошо, я лучше… домой пойду. И, не дожидаясь ответа, не глядя ни на Чимина, ни на Чонгука, ни на белую омегу, что так и стояла статуей, она развернулась и пошла прочь с поляны, в темноту, где никто не увидит, как по щекам текут злые, бессильные слёзы. Чимин догнал на полпути, вцепился в руку мертвой хваткой, и от этого прикосновения Ари вспыхнула, будто сухая солома от спички. — Отцепись, Пак, не трогай меня! — слезы душили, слова утопали в них, выходили наружу рваными, сбитыми, почти неразборчивыми. — Сказала же, что плохо мне! Чего ты не понял?!  — Что случилось? — Чимин не отпускал, только сжал пальцы крепче, разворачивая ее к себе. — Тебя кто-то обидел? Не смей ничего от меня таить! Я же вижу, вижу, что ты что-то скрываешь. Не хотел давить, думал, сама скажешь, когда время придет, но это уже слишком! Ты меня перед всей стаей оттолкнула. При всех. Что я, по-твоему, должен был сделать? — Стая… — Ари всхлипнула, и слезы полились сильнее, застилая глаза, не давая разглядеть его лица. — Да что мне вся твоя стая? Ты хоть знаешь, что я… Ты… — она задохнулась, не в силах выговорить, не в силах даже подумать об этом вслух, потому что если сказать — станет реальностью, окончательной и бесповоротной. — Не ходи за мной. Оставь меня в покое.  — Не оставлю. Чимин схватил ее обеими руками за плечи, с силой развернул к себе, заставил остановиться и униженно стоять перед ним. Глаза его горели янтарным огнем, не гневом даже, а яростью, что копилась все эти дни и теперь рвалась наружу. — Поделись со мной, — сказал он жестко, но в голосе проскользнуло что-то похожее на мольбу. — Всё мне расскажи. Слышишь? Всё. — Я еще не восстановилась… — Ари мотнула головой, пытаясь высвободиться, но куда там — держал крепко, не вырваться. — Просто нужно время… время нужно… — Твой запах очень сильно горчит, — Чимин прищурился, вглядываясь в ее лицо, будто пытался прочитать правду по глазам. — Ты напугана. Не просто расстроена, а напугана до дрожи. Скажи мне честно, тебя кто-то обидел? Кто-то посмел? Нельзя. Нельзя. Нельзя. Слова эти бились в голове, как птицы о стекло. Она не может вывалить ему всё. Не может сказать, что его родной брат, его кровь, сделал с ней той ночью. Потому что тогда рухнет всё — стая, будущее, их союз, его вера в семью. Потому что Чимин убьет Чонгука, а за убийство брата — изгонят или казнят. Потому что она останется одна, виноватая во всем, что бы ни случилось дальше. Она виновата. Омега всегда виновата. Привлекла, заворожила, соблазнила своим запахом.   — Нет, — выдохнула Ари, собрав остатки сил, и подняла на него глаза, стараясь, чтобы взгляд вышел твердым. — Кто вообще посмеет меня обидеть? Я сама кого хочешь… обижу.  Альфа смотрел на нее долго, очень долго, и в глазах его боролись неверие и желание поверить, гнев и жалость, подозрение и надежда. Ари стояла под этим взглядом и чувствовала, как трещит по швам, как рассыпается на куски, но продолжала держаться, продолжала смотреть в ответ, не отводя глаз. — Раньше ты мне смелее казалась, — Чимин покачал головой, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на разочарование, хотя, может, просто усталость.  Ари безрадостно усмехнулась, одними уголками губ, и слезы на щеках в свете луны блеснули холодным серебром. — Пришлось повзрослеть. Сказала и сделала шаг назад, чтобы не видеть его лица, чтобы не читать в глазах вопросы, на которые нет ответов. И пошла прочь, в темноту, где можно было наконец перестать держать спину прямо и согнуться под тяжестью того, что даже имени своего не имело. — Погоди, провожу, — Чимин догнал ее в пару шагов, пошел рядом, заглядывая в лицо, будто боялся, что она рассыплется, если выпустить из виду хоть на миг. — Ох, Чонгук делов натворил… — он тяжело вздохнул, провел рукой по лицу, устало так, по-взрослому, будто не на несколько лет старше был, а на целую жизнь. — Чужачку притащил, отца не спросил, да еще и в праздник, при всех. Теперь Сокджин-хен взбеленится, мать расстроится, стая гудеть начнет. А ему хоть бы хны — стоит, улыбается, будто невесть какой подвиг совершил. Шел и говорил, говорил, пытался заполнить тишину между ними обыденными словами, будто надеялся, что если говорить о брате вот так — раздраженно, по-родственному ворчливо, то всё станет просто и понятно. Всего лишь брат набедокурил. Всего лишь младший нашкодил. Ари слушала и молчала. И думала о том, что Чимин даже не представляет, какие на самом деле "дела" натворил его брат. И хорошо, что не представляет. И пусть никогда не узнает. — Тэхен тоже ворчать будет... — Я ворчу, по-твоему? — Чимин играючи удивился, приложив руку к груди.  — Старшие братья такие надоедливые. — А младшие глупые просто, приходится глаз да глаз за ними. — Я шоколадку твою потеряла, — расстроенно вдруг сообщила Ари, — кому-то другому достанется…  — Я тебе новую привезу, хочешь? Много накуплю и привезу. — Чимин покачал головой, — ты такая лиса, а говорила, что не ешь такое. — Тэхена за язык никто не тянул, — буркнула омега, насупившись.  — Я привезу, ты только не плачь. — Я плакса, по-твоему? — Еще какая. —- На следующий день уже вся деревня гудела о младшем сыне вожака, который внезапно решил жениться. Столько времени в лесах пропадал, как дикий зверь жил, а тут на тебе — привел из стаи Ким Сокджина омегу и приютил у себя. Говорят, Намджун гнать ту не стал, но гневался на сына сильно.  Чонгук посмел пойти против устоев, но благословение получил, деваться было некуда. Джию та пригожая, белая да тихая, хоть и не своя, а возражать против такого союза, когда сын уже привел ее в дом да перед всей стаей объявил своей, никто не решился.