Поцелованный солнцем

Зима в этом году выдалась действительно суровая: морозы стояли такие, что деревья трещали по ночам, снегу намело по самую грудь, а ветер, злой и колючий, выдувал тепло из каждой щели. В иных стаях, слыхать было, бедствовали: кто с голодухи по лесам шастал, кто скотину не уберег, а кто и вовсе детенышей потерял — не выжили в стужу. Только стая Намджуна никогда ни в чем не нуждалась. Потому что вожак у них был настоящий — заботливый, хозяйский, с головой на плечах. Еще с осени все амбары полны были: зерно засыпано, мясо вяленое в подполах развешано, дрова нарублены с запасом, чтоб и в самые лютые морозы печи топить без оглядки. Он за своей стаей как за детьми малыми следил — знал, у кого в доме крыша прохудилась, у кого припасы на исходе, кому шкуру теплую подкинуть, а кому и словом помочь, подбодрить. Потому и жили они справно. В любую метель в домах у них тепло горело, в котлах варево кипело, и дети бегали румяные, здоровые, не чета соседским. Стая Намджуна и зимой не бедствовала, и летом не голодала, на то он и вожак, чтоб род свой беречь пуще глаза. И потому о сыновьях его никто не переживал. Не думали даже, каким вожаком Чимин будет: вырастет, примет стаю, и всё пойдет своим чередом, как при отце шло. Ведь он сын Намджуна, тут и думать нечего, тут всё ясно без лишних слов. Кровь у них такая, порода. Намджун стаю вытянул, в люди вывел, из грязи в князи поднял, так и сыновья его не подведут. Чимин вон с детства при отце, всё впитывает, всё запоминает, хозяйство знает не хуже самого вожака. А Чонгук хоть и диковат, хоть и в лесах больше пропадает, чем среди людей, а всё ж Намджунова кровь, никуда не денешься. Потому и жили спокойно. Знали: придёт время, и станет Чимин у руля, и не пропадут, и порядок будет, и достаток. Не может быть иначе, когда отец такие основы заложил. И на Чонгука поглядывали с пониманием: молодой ещё, перебесится, остепенится, и от него прок будет, никуда не денется. Потому что Намджун плохого не воспитает. Вот и Ари так думалось. Но как оказалось, со стороны ничего не видится. Может, обертка та и красивая, да только что внутри… одной луне известно. И молчит луна. Светит себе холодно, равнодушно, и нет ей дела до того, что под ее светом те друг другу делают. Иначе бы помогла, иначе бы уберегла… — Омега эта, Джию, — Тэхен протянул горячую чашку с ромашковым чаем, — знаешь, кто она? Ари взяла чашку, обхватила ладонями, греясь. — Помнишь, я говорил, что старейшину спасти не сумел? — Тэхен присел рядом, голос тихий, усталый. — Так вот, это внучка его. Она тогда в комнатке плакала, заперевшись, я ее мельком видел. Совсем сиротой осталась, я то ее по белым волосам запомнил. — Джию? — Ари нахмурилась, не понимая. — Какая еще Джию? — Ну как, какая? — Тэхен посмотрел на нее с недоумением. — Та, которую Чонгук привел. Имя это полоснуло по внутренностям, как ножом. Ари так и застыла с чашкой в руке, пальцы побелели на горячем фарфоре, но она не чувствовала жара. — У кого же он ее просил тогда? — одними губами вымолвила, глядя перед собой в пустоту. — У Сокджина, их вожака. Ари помолчала, переваривая. Потом подняла глаза на брата, и в них было что-то такое, от чего Тэхен напрягся. — Она не выглядела так, словно по доброй воле пошла за ним, — сказала Ари тихо. — Но это ведь нормально, да? Не спрашивать у омеги, чего хочет она? Давать ей выбор… — Семья Чонгука хорошо о ней позаботится, — Тэхен пожал плечами, не понимая, куда она клонит. — За него молвить не стану, его толком и не знаю, но за семью… — Да и за семью мы ничего не знаем, Тэхен. Ари отставила чашку на край стола, так и не отпив ни глотка. — Кто что показывает, то еще неясно, правда или нет. — Думаю, она меня ненавидит, — Тэхен покачал головой, глядя куда-то в сторону. — Потому что считает, что это я виноват в смерти её дедушки. — В чём твоя-то вина? — Ари нахмурилась, не понимая. — Он же болен был, старый совсем. Ты тут при чём? Тэхен усмехнулся горько. — А неважно, на какой стадии болезнь была, неважно, оборотень ты или человек. Люди так устроены. Им легче переложить вину на того, кто последним за жизнь боролся. На врачевателя, то есть. Я же при нем был, я травы давал, я руки прикладывал — значит, я и не доглядел, значит, я и виноват. Так всегда бывает. — Тогда и я ее ненавижу, — Ари поджала губы.  — Почему? — Тэхен даже растерялся от такой перемены. — Что ты такое говоришь? — Ну, как почему? — Ари дернула плечом, отворачиваясь. — Из-за ее дедушки тебя в стае не было, когда ты мне так нужен был! Раз уж так легко перекладывать вину на невиновного, то я тоже так могу! — Прости меня, прости, Ари, хоть и знаю, что ничего этими словами не исправить. Тэхен смотрел на неё так, будто и правда всю вину мира на себя взял, будто это он, а не Чонгук, сломал ей жизнь. Ари замотала головой, в горле встал ком. — Тэхен, я просто пошутила, не надо... — Я виноват. Не уберег. — Не надо... Ты тут ни при чём. Совсем ни при чём. Домой она возвращалась разбитая, еле перебирая ногами. Стая продолжала жить своей жизнью. Уже и про новую омегу никто не молвил — обвыклись, приняли как данность. А что там с ней да как она, даже спросить не у кого было. И Чимин запропастился. Целую неделю на глаза не попадался, исчез будто. Ари и не нуждалась в нем вроде, не тянуло к нему, не звало сердце, а отчего-то на душе неспокойно было в такие дни. Словно ее одну оставили, бросили на произвол судьбы.  До дома рукой подать было, как ее внезапно за плечо схватили. Ари испуганно вскрикнула от неожиданности, руку к сердцу приложила — так и до могилы рукой подать, подумалось ей в тот миг. — Не беснуйся, мелкая. И снова она попала в омут медовых глаз, в которых отблески заката плескались, теплые такие, почти ласковые. От этого тепла внутри что-то переворачивалось, хоть и не хотелось признаваться. — Идем, — сказал он, кивая куда-то в сторону, — поговорить надо. — М... мелкая?! — Ари возмущенно скинула его руку, отступила на шаг, чувствуя, как щеки заливает краской. — С ума сошел?! Я чуть от страха не откинулась! Сердце сейчас выпрыгнет…  — Пойдем, хватит кричать, — Чимин предпринял попытку вновь коснуться Ари, потянулся к ней, но та как ошпаренная отскочила в сторону, едва не споткнувшись о корягу. — Что с тобой не так? — Чимин нахмурился, убирая руку. — Это с тобой что не так? — Ари выдохнула, пытаясь унять сердце, что колотилось где-то в горле. — Пропадал невесть где столько времени, а теперь объявился и еще недоволен чем-то! — Соскучилась по мне? — он склонил голову набок, и в глазах его заплясали знакомые смешинки. — Безмерно, — Ари закатила глаза, сложила руки на груди. — Не видишь? Прям свечусь от счастья. — Нам нужно поговорить, давай немного прогуляемся. Чимин смотрел на неё серьёзно, даже слишком: в глазах ни тени улыбки, только какая-то тяжёлая дума. Брови сведены, губы плотно сжаты, и весь он какой-то напряжённый, будто не просто так пришёл, будто слова эти в нём уже несколько дней копились, а теперь наружу просятся. — Говори здесь, или уходи. Она выставила подбородок, но внутри всё сжалось. Не нравился ей этот взгляд. Таким взглядом отец на неё смотрел, когда она в детстве нашкодит и думает, что никто не узнает. — Если не пойдешь, я тебя на спину закину и унесу. — Я очень громко кричу. Иронично, ведь эти слова когда-то уже были произнесены ею, да только никак не помогли… Ари шагнула назад, косясь на дверь своего дома. Всего несколько шагов, и она за порогом, и щеколда задвинута… Чимин проследил за её взглядом. — Сбежать надумала? — покачал головой, и в движении этом сквозила усталость, даже какая-то обречённость. — Я всё равно быстрее. Ты же знаешь. Пойдём, Ари. Поговорим.  — Далеко хоть? — спросила тихо, сдаваясь. Они пошли бок о бок, углубляясь в лес. Солнце уже касалось горизонта, уходило за край земли, и в последних его лучах снег вспыхивал розовым и золотым, горел тысячами искр, слепил глаза, если смотреть прямо. А там, куда свет уже не доставал, снег отливал глубокой синью. Сосны стояли высокие, тёмные, верхушки их ещё горели закатом, а внизу уже сгущались сумерки. Воздух морозный, чистый, обжигал лёгкие с каждым вдохом. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег оседает на ветках. Ари шла и не могла оторвать глаз от этого неба, от этого леса, от того, как день умирает, оставляя после себя холод и тишину.  — Люблю наш лес, в нем всегда спокойно, на душе от этого хорошо, — Чимин невесомо коснулся рукой пальцев Ари: они были холодные от мороза. — О наших просторах поговорить хотел? — Ари покосилась на него, но руку не отдёрнула. Мороз и правда пробирал до костей, а его ладонь была тёплой, почти горячей. — Скажи мне вот что, Ли Ари. Он остановился так резко, что она по инерции сделала ещё шаг и замерла, когда Чимин развернул её, поставил прямо перед собой. В сумерках лицо его казалось особенно серьёзным, почти суровым, и Ари неловко поёжилась под этим пристальным взглядом.  — Ты мне доверяешь? — Нет, — она дёрнула плечом, пряча глаза, — с чего бы вдруг? — Будь честной. — Что ты хочешь от меня? — Ари смотрела на него настороженно, пытаясь угадать, что за всем этим стоит. Слишком серьёзный он сегодня. Слишком другой. — Хочу, чтобы ты попыталась понять меня и сделала правильный выбор. — Мне уже не нравится этот разговор, — она дёрнулась, попыталась отстраниться. — Ари... Он взял её руки в свои, поднёс ко рту, подышал теплом, потом немного растёр, согревая.  — Давай не будем ждать до весны, — сказал тихо, не поднимая глаз, — сыграем свадьбу на днях. Я обещаю, что чуть позже всё тебе объясню. Перед глазами всё поплыло, лес качнулся, и на мгновение показалось, что сейчас она просто упадёт в снег и останется там лежать, пока не заметёт её белым, пока не станет частью этого леса, частью этой тишины, пока не исчезнет совсем. — Я не готова, — выдохнула Ари, — мне говорили, что есть время до весны. Говорили, что не надо торопиться, что всё само сложится, что стерпится-слюбится. А теперь... теперь ты приходишь и говоришь — на днях. С чего вдруг? Что случилось такого, что ждать больше нельзя? Она высвободила руки из его ладоней, отошла на шаг, вдохнула поглубже, пытаясь унять дрожь, что колотила всё тело. — Я не понимаю, Чимин. Совсем не понимаю.  Она смотрела на него и видела, как темнеет у него в глазах, как напрягаются скулы, но остановиться уже не могла. — Стерпится-слюбится, да? А если не стерпится? Если не слюбится? Если я не хочу терпеть, не хочу привыкать, не хочу, чтобы меня ставили перед фактом, будто я кукла бездушная? — Так раз не стерпится и не слюбится, то какая же тогда разница, сейчас или весной? — Чимин смотрел на неё в упор. — Не хочу… — она мотнула головой, отступая, — ты не получишь моего согласия. — Ари, послушай… Он шагнул следом, но не приближался, держал дистанцию, будто боялся спугнуть дикого зверька. — Я знаю, что это внезапно и ты не готова. Но я клянусь тебе, это очень-очень важно. Если ты доверишься мне, всё будет хорошо. Я обещаю, я позабочусь обо всём. — Нет! Голос её сорвался, разлетелся эхом по замёрзшему лесу, спугнул тишину. — Нет, я не хочу… Ари попятилась, не сводя с него глаз, оступилась, не удержала равновесие и рухнула в снег.  — Не подходи… — выдохнула она, загребая руками снег, пытаясь то ли встать, то ли отползти. — Ари, прекрати, прошу тебя. Чимин замер на месте, даже руки поднял, показывая, что не тронет. — Я не прикоснусь к тебе, пока ты не будешь готова. Я даю тебе слово. Это вынужденные меры, слышишь? Вынужденные. Я бы не просил, если б был другой выход. — Нет! — закричала Ари так, что в горле запершило, слёзы брызнули из глаз, застилая всё вокруг мутной пеленой. — Ты не слышишь меня?! Я говорю тебе нет! Нет, нет, нет! Она поднялась из снега, кое-как, цепляясь дрожащими руками за сугроб, встала на ноги, выставила перед собой ладонь, будто это могло его остановить, будто это вообще могло что-то остановить. — Не заставишь ведь? Не сможешь! Не имеешь права! — Ари, — Чимин стоял неподвижно, только желваки ходили на скулах, только взгляд становился всё тяжелее, всё темнее, — если ты отказываешься, я вынужден буду прибегнуть к крайним мерам. Прошу тебя, подумай очень хорошо. Я не хочу, чтобы ты возненавидела меня. — Я уже ненавижу тебя! Слова вырвались сами, хлестнули по воздуху, повисли между ними ледяным облаком пара. — Ты заставляешь меня переступать через себя! Ты слышишь? Через себя! Мне нужно время! Мне просто нужно время, неужели ты не понимаешь?! — Ари. — Он шагнул ближе, всего один шаг, но этого хватило, чтобы она вжала голову в плечи. — Да или нет? — Нет! Ари замотала головой так сильно, что тёмные пряди волос выбились из-под шапки, заметались по лицу, прилипли к мокрым щекам. — Нет, нет, нет. Сколько можно повторять? Нет! — Прости, — только и сказал Чимин. Он шагнул к ней, и прежде чем она успела отскочить, прежде чем успела хоть что-то сообразить, сильные руки подхватили её, перекинули через плечо, как мешок с мукой, и мир перевернулся вверх тормашками. — Пусти! — заорала Ари, заколотила кулаками по его спине, по пояснице, по чему придётся, но удары её тонули в толстой зимней одежде, не причиняя ему никакого вреда. — Пусти, сволочь, ненормальный, пусти сейчас же! Она брыкалась, дрыгала ногами, пыталась вывернуться, изогнуться, сползти с его плеча, но Чимин держал крепко. Рука его легла поперёк её бёдер, прижимая, не давая вырваться, и каждое её движение только сильнее затягивало эту хватку. — Отпусти! — голос её сорвался на визг, она вцепилась зубами в его куртку, прокусить не смогла: толстая ткань не поддавалась, только слюной изошла. Тогда она заколотила пятками по его ногам, извернулась, чуть не свалилась, но Чимин только перехватил поудобнее и пошёл дальше, широко шагая по снегу. — На помощь! — закричала Ари в голос, отчаянно, дико, надеясь, что хоть кто-то услышит, хоть кто-то выйдет, хоть кто-то остановит это безумие. — Помогите!  Лес молчал. Только снег скрипел под ногами Чимина, только её собственные крики бились о сосны и возвращались насмешливым эхом.  — Успокойся, — глухо донеслось снизу, — не надрывай горло. Всё равно никто не придёт. Ари продолжала биться, пока хватало сил, пока не поняла, что бесполезно, что альфа сильнее, что она для него пушинка. Тогда слёзы хлынули с новой силой, и она затихла, только всхлипывала, уткнувшись лицом в его спину, и думала о том, что это конец. Что теперь точно конец. —- Ари не знала, сколько времени просидела на полу, прижимая колени к груди и глядя в одну точку на стене. Может, час, может, два, за окном уже совсем стемнело, и только луна пробивалась сквозь стекло, серебрила этот разгром, что она устроила в первый же миг, как осталась одна. Только теперь, когда силы кончились и дыхание выровнялось, она наконец огляделась по-настоящему. Комната Чимина оказалась большой, с высоким потолком и окном во всю стену. Луна лила в него холодный свет, и в этом свете проступали очертания добротной мебели, что стояла здесь. Кровать широкая, с резными ножками, застелена тяжёлым тёмным одеялом, но сейчас оно валялось на полу, смятое, затоптанное, рядом с подушкой, что так и лежала у стены, куда её швырнули. У кровати стоял резной деревянный сундук, окованный тёмным металлом, а над ним на стене висела старая картина — лес, похожий на тот, где они гуляли сегодня. В углу примостился массивный письменный стол из тёмного дерева, весь в царапинах и пятнах — видно, что старый, отцовский ещё, а может, и дедовский. Сейчас он был опрокинут набок, бумаги с него рассыпались по полу белыми клочьями, смешались с осколками чашки и какой-то мелкой утвари, что стояла на полках. Сами полки тянулись вдоль стены до самого потолка, заставленные книгами, коробочками, какими-то свёртками — половина всего этого тоже оказалась на полу, перемешанная, поломанная, растерзанная её руками. Тяжёлые шкуры устилали пол у кровати — сейчас одна из них сбилась в ком. В углу стоял высокий платяной шкаф, простой, без украшений. Пахло в комнате деревом и отчаянием Ари. И ещё пахло Чимином, очень сильно пахло…  Как она провалилась в сон — было неясно, но когда открыла глаза, за окном стояла глубокая ночь. Ни единого звука не доносилось больше с первого этажа, где были родители Чимина. До этого они о чем-то переговаривались и были явно недовольны. К сожалению, разобрать, о чем шла речь, Ари не сумела. Она поднялась с пола и снова осмотрелась. Разгром, который сама устроила, теперь казался чужим и нелепым. Что же ей делать? Она теперь... не сможет вернуться, получается? Чимин тихонько приоткрыл дверь и проскользнул внутрь. Видимо, думал, что она уже спит. Но когда поднял глаза и встретился с Ари взглядом, на лице его мелькнуло искреннее удивление. — Ты! Ари вскочила, вцепилась в его кофту у груди, сжала пальцами ткань так сильно, что костяшки побелели. — Что ты натворил?! Как я перед родителями объясняться буду? В свете луны, что заливала комнату холодным серебром, промелькнуло кое-что куда более интересное, чем её гнев. Лицо у Чимина было разбито. С губы сочилась кровь, темнела в лунном свете, растекалась по подбородку. На скуле наливался сизый синяк, под глазами — тёмные кровоподтёки. Ари замерла, вглядываясь. — Что ты… — пальцы на его кофте ослабли, — кто тебя так? — Твой братец, — прохрипел Чимин, усмехнувшись. — Как с цепи сорвался, когда я сказал, что забрал тебя. — Ты к Тэхену ходил? — голос Ари дрогнул. — К твоим родителям я ходил, — Чимин осторожно коснулся разбитой губы, посмотрел на кровь на пальцах, — чтобы всё им рассказать. А там этот… защитничек.  — И что... мои родители?  — Ари, ты моя невеста. Ты уже принадлежишь мне, поэтому ничьё благословение мне больше не нужно. Но я решил проявить к твоим родителям уважение и дать знать, чтобы не переживали о тебе. — Как ты... можешь? Я же не вещь какая-то, чтобы так просто мной распоряжаться. Тебе самому как? Всё нормально? Думаешь, буду я тут сидеть и радоваться жизни после всего? Чимин молчал. Только смотрел на неё, не отводя глаз, и в этом взгляде не было ни оправдания, ни раскаяния. Она готова была снова расплакаться, как маленький ребёнок. Жизнь так несправедливо с ней обходилась. Ари не хотела всего этого, а если уж так вышло, что иного выбора не оставалось, то хотя бы со свадьбой можно было повременить. Вожак сам сказал: должны привыкнуть друг к другу, получше узнать. Намджун, глава стаи, своими словами благословил их не торопиться, дать время, чтобы всё сложилось, как надо. Что же это теперь? Всё, что говорили старшие, всё, что считалось правильным и незыблемым, — просто перечеркнули за один вечер? Чимин пришёл и решил по-своему, будто его слово важнее отцовского, будто его желание — закон. Ари смотрела на него и не понимала. Не понимала, зачем вся эта спешка. Не понимала, почему нельзя было просто подождать до весны, как договаривались. Не понимала, что такого страшного случилось, что понадобилось ломать всё через колено, не спрашивая её, не объясняя, не давая даже дня на то, чтобы привыкнуть к этой мысли. Он стёр с её щеки покатившуюся слезу, сделал шаг, почти отобрал весь воздух, который она отчаянно вдыхала, смешал всё со своим тягучим феромоном. Густой запах заполнил лёгкие, от которого мысли путались и тело переставало слушаться. — Прости меня… Он аккуратно коснулся рукой её талии, притянул к себе так, что она уперлась ладонями в его грудь, пытаясь отстраниться, но сил не хватало. — Прости… — голос его стал глуше, ниже, — прости за то, что я сейчас сделаю. Он не дал ей времени осознать сказанное. Чимин припал губами к шее Ари, туда, где под тонкой кожей яростно билась запаховая железа. Она пахла сладко и вкусно — так, что у альфы перехватывало дыхание. Он втянул этот запах глубоко в себя, позволяя клыкам чуть увеличиться. Провел по ним языком, коснулся нежной кожи, зная, что Ари возненавидит его после этого. Зная, что лишь так сможет удержать её рядом с собой. Сделать своей бесповоротно. Навсегда. Острые клыки впились в нежную кожу, прорывая её, входя глубоко, в самую кровь. Из груди Ари вырвался немой крик. Она попыталась оттолкнуть его, вцепилась в плечи, забила кулаками, но сделала себе лишь больнее: от её резкого движения клыки чуть не вырвали кусок плоти, и боль вспышкой ударила в мозг. Чимин оставил метку. Метку, которую ставят лишь после брака. И отпустил её не сразу. Стоял, прижимаясь губами к ране, тяжело дышал, и руки его дрожали впервые за весь вечер. Ари висела в его руках, не в силах стоять, не в силах даже плакать, только мелко тряслась и сжимала его кофту побелевшими пальцами. Всё рухнуло. Он обещал не трогать, но слова своего не сдержал.  Ты спрашивал, доверяю ли я тебе?  Не доверяю. Нет, нет, нет.