Поцелованный солнцем

Сначала была только рваная пульсирующая боль, отдающая в затылок и ключицу с каждым новым ударом сердца, и Ари сидела на полу, зажимая ладонью шею, чувствуя, как кровь тёплой струйкой стекает между пальцев, а потом жар вспыхнул под кожей, разлился по венам, заполнил каждую клеточку тела, и она уже не могла сидеть, упала на бок, скрутилась, впиваясь ногтями в руки, в живот, в грудь, потому что хотелось содрать с себя эту кожу, выскрести изнутри этот огонь, но он только разгорался сильнее, выжигал изнутри, плавил кости, кипятил кровь, и Ари захлебнулась собственным криком, а потом провалилась в пустоту. Очнулась она в кровати. В комнате было тихо и светло, утреннее солнце пробивалось сквозь занавески, ложилось золотыми полосами на пол, на стены, на столик у окна, где стояла чашка с остывшим чаем. Ари с трудом повернула голову, оглядываясь. Вокруг не было никакого беспорядка. Всё, что она крушила ночью, всё, что швыряла, ломала, топтала в приступе отчаяния, — исчезло. Чимин сидел рядом на стуле, откинувшись на спинку, и смотрел на неё усталыми глазами. Под глазами залегли тени, на подбородке запеклась кровь, на скуле синяк разросся, расползся лиловым.  Он поднёс тряпку, которую держал в руке, к её лбу и аккуратно вытер выступившую испарину. Ари слабо дернулась, отворачивая голову в сторону. Как же сильно она не хотела его видеть. И как же больно ей было в груди оттого, что с ней так жестоко обходятся… — Не прикасайся, — прошептала она едва слышно, — не трогай меня. Он лишь тяжело вздохнул, ничего не отвечая. Альфа выглядел побитым щенком с этим разбитым лицом, с тёмными кругами под глазами, но это мало волновало Ари, ни капли не трогало, не вызывало ни жалости, ни сочувствия, только глухую злость, притаившуюся где-то глубоко внутри, и если бы у неё были силы, если бы тело слушалось, если бы не эта слабость, разлившаяся по каждой мышце, быть может, она бы ему ещё добавила. — Я хочу к Тэхену, отведи меня к нему, — Ари попыталась встать, опираясь на локти, сбрасывая с себя одеяло, но Чимин мягко и  настойчиво надавил на плечо, заставляя опуститься обратно на подушку, — мне нужно к нему, слышишь, отведи меня к брату, я хочу его видеть…  — Нельзя сейчас, пойми, — Чимин говорил с ней как с ничего не соображающим волчонком, — до церемонии бракосочетания тебе лучше не выходить на улицу, и твой брат... он пока не в том состоянии, чтобы тебя видеть. — Если так боишься Тэхена, то почему сделал это? — Ари свела брови, — за что, Чимин? Что я тебе сделала… плохого? За что ты так со мной? — Я ведь попросил тебя, но ты стала упираться…  — Это был выбор без выбора, — Ари смотрела на него и не верила своим ушам, не верила, что он сейчас говорит это всерьёз, не верила, что можно так искажать реальность, так переворачивать всё с ног на голову, — ты просил, но мой ответ тебя не волновал, ты бы всё равно сделал по-своему, что бы я ни сказала, сколько бы ни кричала, ни просила, ни умоляла, ты уже всё решил за меня, и моё согласие было нужно тебе только для того, чтобы успокоить свою совесть, чтобы потом сказать себе, что ты пытался по-хорошему. — Я попросил тебя довериться мне. — Чтобы что? Чтобы в конечном итоге насильно привести меня в свой дом и заклеймить, поставив эту чертову метку? Она откинула волосы с шеи, повернула голову, чтобы он мог разглядеть во всех подробностях то, что сделал с ней, красный пульсирующий укус, воспалённую кожу вокруг, запёкшуюся кровь в следках от клыков. — Нравится? Знаешь, как это больно? Мне говорили, что метка ставится во время... Она осеклась, не договорив, потому что говорить об этом не хотелось совсем, потому что продолжение фразы значило бы, что она думала об этом, представляла, как это должно быть.  — Я бы не смог, — Чимин покачал головой, — ты была и без того напугана, ты дрожала как осиновый лист, ты смотрела на меня так, будто я чудовище, я бы не смог взять тебя силой, не смог бы сделать это, зная, что ты ненавидишь каждое моё прикосновение. — Разве ты уже не делаешь это? Всё, что ты делаешь, уже против моей воли, каждый твой шаг, каждое слово, каждое прикосновение, ты думаешь, что если не сделал самого страшного, то всё остальное можно простить? Можно сделать вид, что ничего не было? Можно просто взять и вытереть мне пот со лба и ждать, что я скажу спасибо? — Я тебе всё объясню, — Чимин виновато поджал губы. А губы у него были очень красивые, от них взгляд оторвать морально тяжело. Так хотелось хотя бы пальцами прикоснуться… Ари ужаснулась своим мыслям, широко раскрыв глаза. Это метка так влияет на её подсознание? Она и раньше была околдована его губами, но мыслей потрогать их не возникало. Феромон альфы, что попал в кровь через укус, должно быть, мутит её рассудок. — Пойдём, спустимся, позавтракаем. Мама уже накрыла на стол. — С ума сошёл? Никуда я не пойду. Боже… какой позор. — Через два дня состоится церемония, нет смысла тянуть, да и для деревни не очень хорошо, я тебя уже привёл в свой дом, невесть чего напридумывают, если поскорее не поженимся. — Я хочу тебя убить!  — После свадьбы убьёшь, ладно? — Не ладно, ничего уже не ладно, — она замотала головой, — всё с ног на голову перевернул, всю мою жизнь испоганил, ты хоть понимаешь, что ты сделал, понимаешь, как я теперь жить буду? — Жизнь твоя только начинается, а рядом с таким альфой, как я, цвести начнёт, вот увидишь, всё наладится, всё будет хорошо. — Гематомы на теле? — Ари воззрилась на него со злобой, и в глазах её заплясали бешеные искры, — я уже не знаю, чего от тебя ожидать, ты сегодня одно, завтра другое, ты силой притащил, запер, метку поставил, а теперь говоришь про какую-то хорошую жизнь. Зато как тебе к лицу синяки, — она усмехнулась, кивая на его разбитое лицо, — ай да Тэхен-и, ай да молодец, хоть кто-то за меня заступился, хоть кто-то показал тебе, что так нельзя. — Подлецу всё к лицу, — Чимин коснулся пальцами разбитой скулы, поморщился, но усмешка не сошла с его лица, только стала какой-то другой, горькой, что ли, — пусть бьёт, если легче станет, я заслужил, я знаю. — Беловласая омега тоже живёт здесь? — Ари вдруг вспомнила о ней, о той тихой девочке с белыми волосами, что стояла на поляне как привидение, и внутри кольнуло что-то похожее на жалость, смешанную с пониманием, с такой же участью, бедная, наверное, она сейчас где-то в этом же доме, одна, чужая, с таким же страхом в глазах и с такой же болью в груди. — Да, но я редко её вижу, — Чимин ответил рассеянно, думая о чём-то своём, и вдруг, не спрашивая разрешения, залез к Ари на кровать, отчего она тут же начала отползать в сторону, вжимаясь спиной в холодную стену, потому что близость его сейчас казалась невыносимой, пугающей, неправильной после всего, что случилось. — Если ты не хочешь завтракать, — Чимин зевнул, прикрывая рот ладонью, и глаза его слипались, веки тяжелели прямо на глазах, — я немного посплю, этой ночью глаз не сомкнул, ни на минуту, я такой сонный, просто сил нет. — Не... — начала Ари, выставляя вперёд руку, но он уже не слушал. — Тут так тепло, — Чимин опустил голову на подушку, туда, где только что лежала она, и в голосе его послышались сонные, почти детские нотки, — ты нагрела... Ари хочет ненавидеть его, хочет чувствовать отвращение, хочет, чтобы каждое его движение, каждое слово, каждое присутствие вызывало только тошноту и желание забиться в угол, но вместо этого под рёбрами начинается странное шевеление, которое невозможно игнорировать. Она смотрит на его светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на скулы, на разбитую губу, на синяки, что Тэхен оставил на его лице, и вместо злорадства в груди разрастается тепло, тягучее и тёплое, разливающееся по каждой вене, по каждой клеточке, согревающее изнутри вопреки всякой логике, вопреки здравому смыслу, вопреки тому, что она должна сейчас чувствовать. Ари хочет сбежать от него, хочет спрятаться, хочет вернуться к родителям, к брату, в свою комнату, в свою прежнюю жизнь, где всё было понятно и просто, но вместо тревоги, которая должна была бы разрывать её на части, она чувствует только покой, глубокий и неестественный, оседающий где-то в самой глубине, убаюкивающий, усыпляющий, заставляющий веки тяжелеть. И его запах, сладкий и тягучий как мёд, его феромон, которым он продолжает напитывать воздух вокруг, успокаивает её беснующееся сердце, заставляет его биться ровнее, спокойнее, и Ари ненавидит себя за то, что не может сопротивляться этому, ненавидит себя за то, что тело её предаёт, ненавидит себя за то, что сидит здесь, смотрит на него и не хочет уходить. Она не понимает, почему этот альфа имеет над ней такую власть, почему он единственный, кто способен подавлять её волю снова и снова? Разве её тело, помнящее ту боль, что Чонгук причинил ей, не должно бояться любого альфы? Не должно сжиматься в комок при одной только мысли о чужом прикосновении, не должно кричать и вырываться, когда кто-то подходит слишком близко? Но почему-то рядом с Чимином всё иначе, почему-то его руки не вызывают того леденящего ужаса, что пробирал до костей при взгляде на его брата, почему-то его запах не душит, а успокаивает, его близость не парализует, а согревает, и это пугает её едва ли не сильнее, чем если бы она боялась. Потому что Чимин показал ей сегодня ночью, что тоже может сделать с ней всё, что захочет, может переступить через неё, сломать, подчинить, но страх не приходит, не появляется, не заполняет грудь ледяной пустотой. И она не понимает, почему. Не понимает, чем он отличается от брата, не понимает, как можно не бояться того, кто сделал с ней почти то же самое, только по-другому, только иначе, только так, что внутри вместо ужаса разрастается это странное, тёплое, пугающее своей неправильностью чувство. —- Просыпается Ари часа через три, если не больше. На животе покоится рука Чимина, он крепко прижат к ней сзади, так что она чувствует, как вздымается его грудь, слышит размеренное сердцебиение. В горле пересохло, в голове каша. Она отцепляет его руку, отодвигается, поднимается с кровати. За окном всё ещё светло. В комнате душно и очень сильно пахнет мёдом. Если уйдёт сейчас, кто-нибудь попытается её остановить? Встретит ли она Чонгука, как только выйдет за порог? Ей даже думать об этом невыносимо. Ей кажется, что она никогда в жизни так много не спала, или так сладко, или просто так много, время будто сжалось в комок и выпало из памяти, осталась только муть. — Надо покушать... и попить... — Чимин оттягивает ворот своей кофты, одним глазом глядя на неё, другой всё ещё спит, — воды хочу, я бы ведро высушил, целое ведро, прямо сейчас. Ари разделяет его желание, во рту пересохло так, что язык не ворочается, горло саднит, но она упрямо молчит, только отворачивается к окну, чтобы не видеть его. — Мелкотня, сбегай на первый этаж, принеси мужу воды, — Чимин дразнит её, растягивая слова, и конечно же она ведётся, потому что не может промолчать, не может пропустить это мимо ушей, не может сделать вид, что её не задевает это обращение, эта наглость, это его дурацкое чувство юмора. — Повтори, — голос её звучит угрожающе, почти с диким рыком. — Про воду? — Чимин приподнимает бровь, и в глазах его пляшут черти, от которых хочется то ли смеяться, то ли убить, прямо сейчас, голыми руками. — Да пошёл ты, Пак Чимин! Ари хватает с полки первую попавшуюся книгу и швыряет её в альфу, вкладывая в бросок всю злость, но он даже не уворачивается, ловит ловко, будто всю жизнь только тем и занимался, что книги на лету ловил, и улыбается, как ни в чём не бывало. — У меня синяки ещё не сошли, новые добавить хочешь? Вы с братом почему ненавидите меня? Что я вам сделал-то? — Издеваешься?! — Немного.  Чимин поднимается с кровати, потягивается так, что хрустят суставы, разминает шею, запрокидывая голову, и весь он такой прекрасный сейчас, в лучах дневного света купается, что дух захватывает, чертово мраморное изваяние, ангел, спустившийся с небес, совершенство, самый желанный грех, воплощение всего того, от чего у нормальной омеги подкашиваются колени и мутнеет в голове. Ари смотрит на него и даже не может отрицать того, насколько сильно он привлекателен, не может спрятаться от этой мысли, не может сделать вид, что не замечает, как играет свет на его волосах, как перекатываются мышцы под кожей, как расслабленно и по-хозяйски он стоит посреди этой комнаты, в этом доме, в её жизни. Она облизывает пересохшие губы, не отрывая взгляда, и вдруг понимает, что делает, понимает, что смотрит, понимает, как смотрит, и мысль эта бьёт под дых, вышибает воздух из лёгких: Боже, она что... Она восхищается его красотой? Она превозносит его к небесам, сравнивая с крылатыми хранителями?  — Немедленно отведи меня к Тэхену! — Ари чувствует, как внутри закипает паника, потому что ещё минуту рядом с ним, ещё одно мгновение, и она, кажется, потеряет рассудок. Это ведь всего лишь влияние метки, не так ли, просто феромоны, просто биология?  — Сил моих больше нет видеть тебя! — А чего зрачки так увеличились? — Чимин склоняет голову набок, разглядывая её с интересом, и в глазах его пляшут эти чёртовы смешинки, от которых хочется провалиться сквозь землю, — дыхание так спёрло? Неужто нравится то, что видишь? — Самонадеянно! — Ари краснеет так, что щёки заливает жаром, — отведи уже, хватит бред всякий пороть.  — Поешь, а потом я подумаю, коль хорошо себя вести будешь, то отведу, так уж и быть, только пусть стемнеет, не хочу разгуливать с таким лицом по улице средь бела дня. — Поделом тебе! — Ари сжимает кулаки, сдерживаясь, чтобы не наброситься на него снова, — ты же... ты просто невыносим, ты невозможен, ты... — Идём-идём, — Чимин протягивает ей руку, и она не знает, хочет ли взять её или снова отшатнуться, — с семьёй моей поближе познакомишься, только клыки спрячь, прошу тебя, а то мама испугается. — Принеси покушать сюда, — Ари вжимается спиной в стену, — я не хочу выходить к твоим родителям, я горю от стыда, я не могу на них смотреть, не могу сидеть с ними за одним столом, делать вид, что всё нормально! — Ари, не вынуждай меня бегать за тобой по всей комнате! — Чимин обогнул кровать, — иди сюда, хватит прятаться, ничего страшного не случилось. — Нет! Я буду драться, я серьёзно, не подходи, я расцарапаю тебе лицо, я... — Ари! — Пак Чимин, прекрати заставлять меня! Ты не имеешь права, слышишь, не имеешь права снова заставлять меня делать то, чего я не хочу! — А как же ты к Тэхену собралась? — Чимин остановился, скрестил руки на груди и посмотрел на неё с прищуром, в котором читалось: ну и что ты будешь делать, — со второго этажа прыгать собралась? —- — Ешь, солнышко, — Ким Боён касается волос Ари, медленно проводя ладонью по голове. — Хочешь мяса? Я только приготовила. Свежее, мягкое. Для тебя старалась. Ари улыбается, натягивая вежливую, послушную улыбку, ту самую, которую от неё ждут. Щёки горят, пальцы дрожат, она прячет руки под стол. Это тепло давит, обволакивает, липнет к ней, вызывает тошноту. Она его не просила. Оно только усиливает чувство вины и стыда, которые уже давно поселились внутри и не дают спокойно дышать. Она постоянно поправляет волосы, опуская пряди ниже, стараясь прикрыть пульсирующую отметину на шее. Взгляд не поднимает, упрямо смотрит в тарелку, изучает рис, кусочки еды, трещинки на фарфоре — что угодно, лишь бы не встречаться с чужими глазами. Она боится увидеть в них подтверждение того, о чём и так догадывается, боится жалости, осуждения или, что хуже всего, молчаливого понимания. Единственное облегчение — в доме нет Намджуна и Чонгука. От этого становится чуть легче дышать. Напротив сидит Джию. Она почти не ест, лениво водит вилкой по тарелке, и Ари чувствует на себе её взгляд. Он скользит медленно и внимательно: по лицу, по шее, по рукам, задерживается дольше, чем нужно. Красные глаза с фиолетовым ободком не упускают ни одной мелочи — того, как Ари держит плечи, как неровно дышит, как старается стать незаметнее. Когда Ари всё-таки поднимает глаза, пытаясь поймать этот взгляд, Джию тут же отводит его, делая вид, что рассматривает узор на скатерти или содержимое своей тарелки. Мысли цепляются одна за другую, не давая покоя. Ари украдкой смотрит на неё снова и снова, пытаясь угадать, что происходит у Джию внутри. Была ли она в таком же состоянии, сидела ли так же, с опущенной головой и напряжёнными плечами. Или всё случилось иначе. Или она приняла это без сопротивления. Ари не знает и не может спросить. Остаётся только гадать и молча тонуть в собственном стыде и бессилии. — Спасибо, мама, очень вкусно. — Чимин целует свою матушку в щеку, и Ари смотрит на это и чувствует, как внутри разрастается тяжёлая, ноющая пустота, потому что она тоже хочет к своей маме, хочет, чтобы её так же гладили по голове и называли ласковыми словами, хочет чувствовать себя в безопасности, хочет забыть обо всём, что случилось, и просто быть дома, в своей комнате, под своим одеялом. Она тоже хочет к своей маме, хоть та и часто ругается, хоть они и ссорятся по пустякам, хоть и расходятся по разным углам, надутые друг на друга, но это её мама, родная, единственная, и сейчас Ари отдала бы всё, чтобы оказаться там, чтобы мама вошла и начала ворчать за беспорядок или за то, что поздно пришла, чтобы можно было огрызнуться, закатить глаза, а потом обнять её и уткнуться носом в плечо, потому что это было бы её жизнью, той самой, которую у неё отобрали, даже не спросив разрешения. Чимин сразу замечает перемену в настроении Ари, он прикасается к её плечу, водит пальцами, рисуя незамысловатые узоры на ткани кофты, будто пытается успокоить, отвлечь, вернуть её из тех мыслей, куда она провалилась. Ари не знает его достаточно хорошо, всего ничего прошло с тех пор, как она стала его невестой, но уже успела кое-что понять, успела заметить, уловить, сложить в голове маленькую картинку под названием «Пак Чимин». Пак Чимин очень любит прикосновения. Он постоянно хочет к ней прикасаться, словно не может насытиться, словно ему жизненно необходимо чувствовать её под руками, убеждаться снова и снова, что она здесь, рядом, не исчезла, не растворилась в воздухе. От него веет теплом, таким густым и осязаемым, что хочется придвинуться ближе, вдохнуть глубже, позволить этому теплу окутать себя с головой. Он пахнет сладостью, той самой, что дарят за хорошее поведение, когда ты был послушным и получил заслуженную награду. Подождите, она только что сравнила этого безобразника, этого альфу, который запер её в своей комнате и поставил метку без спроса, с конфетой? Она только что подумала о нём как о чём-то сладком и желанном? Да что с ней такое?!  —- Тэхен обнимает её, прижимает к груди. Он гладит её по голове, проводит ладонью по волосам, шепчет успокаивающие слова прямо в макушку, и Ари больше не намерена сдерживаться, не может, не хочет, сил нет. Она прижимается к нему, как маленький котёнок, трётся щекой о его грудь, плачет навзрыд, заставляя его одежду намокать от слёз, и плевать, что кто-то видит, плевать, что стыдно, плевать на всё, потому что брат рядом, потому что он здесь, потому что он единственный, кому она доверяет. — Тэхен… Тэхен-и, мне… мне так плохо.  — Хочешь, я его ещё сильнее изобью? — Тэхен говорит это серьёзно. Она знает, он может.  — Я вообще-то здесь, — раздаётся сбоку, и Ари поворачивает голову, забыв на мгновение, что Чимин тоже пришёл, что он сидит на лавке в лазарете, смотрит на них и закатывает глаза, — вы двое бессовестные, вы же знаете это? — Замолчи, я тебя сейчас выгоню! — Тэхен рычит, — я тебя за метку разорвать готов, скажи спасибо, что она между нами сейчас, иначе… — Она моя, заруби себе это на носу! Хватит запрещать мне её трогать! Только я и могу это делать. — Против её воли, — Тэхен цедит сквозь зубы, и каждое слово падает как камень в стоячую воду, — ты нихуя не можешь делать против её воли, запомни это раз и навсегда. Ари поднимает глаза на Тэхена, чуть отстраняясь, и смотрит на него с удивлением. Она так давно не слышала плохих слов из его уст, так давно он не позволял себе такой грубости, что это странным образом греет ей уши, заставляет губы дрогнуть в жалком подобии улыбки. — Не запоминай это, поняла? — Тэхен перехватывает её взгляд и хмурится, — слышишь, Ари? Выкинь из головы, я не хочу, чтобы ты такие слова запоминала.