Поцелованный солнцем

Весь следующий день Ари не разговаривает с Чимином, она старается даже не смотреть в его сторону, отворачивается каждый раз, когда он входит в комнату, вжимается в стену, когда он проходит мимо. От его присутствия её трясёт, мелко и противно, и когда он наконец уходит, оставляя её в четырёх стенах своей комнаты, она облегчённо выдыхает, позволяя себе расслабиться хоть на мгновение. Её разум помутился из-за метки, из-за феромонов, что теперь текут в её крови вместе с каждым ударом сердца, и она едва может различить, где начинается Пак Чимин, а где заканчивается реальность. Где начинается тот ангел, что спустился с небес, и где лжец, не держащий собственных обещаний. Теперь Ари сильнее хочется сбежать, чем в первый день, но её жизнь навеки связана с ним этой проклятой меткой, этим клеймом на шее, этим позором, который теперь будет преследовать её до конца дней. Позор для семьи, позор для стаи, позор для неё самой. От этого не спрятаться и не убежать. Это апатичное состояние держится крепко, почти стискивает Ари в своих холодных объятиях, не давая пошевелиться. Она так сильно расстроена своей нынешней жизнью, что снова готова расплакаться, но плакать не хочется. Она хочет бороться. Правда, очень хочет. Где-то глубоко, на самом дне, ещё теплится тот огонёк, что заставлял её кричать и царапаться, вырываться и кусаться, не сдаваться без боя. Но внутреннее «я» сдаётся без боя, складывает оружие, поднимает белый флаг. Сдаётся под натиском насилия в свой адрес, под тяжестью чужих рук, чужих прикосновений, чужой воли, что ломает её снова и снова. Она чувствует себя куда более грязной и униженной, чем после той ночи на ферме, чем после всего, что сделал с ней Чонгук. Потому что Чимину, как бы она ни врала себе, она доверяла. Она верила, что у него есть объяснение каждому его действию, что за всей этой жестокостью стоит что-то важное, что он не просто так, что он не такой, как брат. Её воспалённый мозг, отравленный меткой и феромонами, искал ему оправдания, цеплялся за каждую улыбку, за каждое тёплое слово, за каждое прикосновение, в котором не было боли. Но сейчас, когда он чуть не изнасиловал её, когда его руки делали то же самое, что и руки Чонгука, когда его губы кусали её кожу, не спрашивая разрешения, она поняла главное: верить не стоит никому. Когда Чимин в очередной раз возвращается в свою комнату, Ари сидит на стуле у окна и смотрит на улицу, стараясь абстрагироваться от произошедшего и от его присутствия, сделать вид, что она одна. За окном метель, ветер завывает так тоскливо, так отчаянно, будто чувствует её боль, разделяет её вместе с несчастной омегой, запертой не по своей воле в четырёх стенах с тем, кого не выбирала. С тем, кого теперь и видеть не желает. — Я привёз тебе одежды, — Чимин опускает на кровать два пакета, и их шуршание режет слух, раздражает, выводит из себя, — примеришь? Он мнётся у кровати, не решаясь подойти ближе. — Меховую шубку купил. Тебе, несомненно, идёт моя одежда, но для комфорта я всё же взял что-то твоего размера. Ари молчит. Продолжает своё интересное занятие, не отрываясь от снежинок, что кружатся в воздухе, вихрем закручиваются и улетают куда-то вдаль. — Посмотри хотя бы, — голос его звучит тихо, почти виновато, — я старался, выбирал. Ещё взял тебе шоколад, который ты любишь, — продолжает Чимин, и в голосе его слышится отчаяние человека, который не знает, как исправить то, что натворил, — пожалуйста, не злись на меня. — Я не злюсь на тебя, — не поворачиваясь к нему, тихо проговаривает Ари, — я просто не хочу тебя видеть. И слышать. Я хочу, чтобы ты исчез. Хочу проснуться и понять, что весь прошедший месяц — лишь сон. Не было никакой помолвки, никакого Пак Чимина. Что я свободная. Я хочу быть вне этого времени. — То, что произошло… — Чимин делает шаг вперёд, но останавливается, будто натыкается на невидимую стену, — я был зол. Я разозлился на Чонгука, сцепился с ним и сорвался на тебе. Прости меня, я не должен был к тебе прикасаться. Мне сорвало крышу, и я знаю, что это не оправдание, но прошу, дай ещё один шанс. Я правда очень каюсь. Такого больше никогда не повторится. — Не повторится моя вера в твои слова, всё остальное меня уже не волнует. — Что мне сделать, чтобы ты поверила мне? — Если ещё осталось что-то, что ты не сделал, то прошу, не тяни. Делай. — Ари говорит это так, будто воздух выходит из лёгких последними толчками, будто каждое слово даётся ей с трудом, через силу, через боль. — Я больше не хочу играть в твои игры и быть в ожидании удара. Покончи с этим. Неужели ты не видишь, что я не вывожу? Я больше не могу… Она резко разворачивается, вставая со стула, и трясущимися руками начинает поднимать свою кофту, оголяя сначала живот, потом грудь… — Бери. Бери всё, что хочешь. Хватит тянуть и притворяться хорошим. — Перестань, — он смотрит ей прямо в глаза, и его обычно тягучий карамельный оттенок радужки вытесняется увеличившимися чёрными зрачками, заполняющими почти всю глазницу. Он сжимает кулаки так, что костяшки белеют, тяжело сглатывает, и желваки на его скулах ходят ходуном, выдавая борьбу, что происходит внутри него. — Почему? — Ари склоняет голову набок, — тебе не нравится? Она двигается к нему медленно, плавно, словно дикая кошка, что ластится к своему возлюбленному. — Посмотри, — омега указывает на грудь, где темнеет засос, оставленный его губами прошлой ночью, — разве ты не этого хочешь? Её начинает крупно трясти, дрожь пробирает всё тело, от пальцев ног до кончиков волос, но она не останавливается. Ари стягивает кофту полностью, и та падает на пол к её ногам, оставляя её стоять перед ним практически обнаженной.  На глаза наворачивается влага, слёзы уже готовы хлынуть, но она упрямо стоит напротив, не отводя взгляда, не прячась и не закрываясь. Она знает, что её тело, её внутренняя волчица в ужасе. Они помнят боль, которую может причинить альфа, помнят каждое прикосновение, что было против воли, и сейчас всё внутри кричит: беги, прячься, не подходи. Но она стоит. Потому что ждать больше невозможно. — Если бы это было всё, что мне нужно, я бы сделал это в первую же ночь, как ты оказалась здесь, — Чимин наклоняется к её ногам, поднимает с пола кофту и бережно прикрывает ей грудь, кутает в ткань, — оденься, в комнате прохладно. — Если ты сделаешь это против моей воли, то делай сейчас! — Ари истерично кричит, и она не может остановиться, не может заткнуться, не может просто замолчать и принять. Она бьёт его кулаком в грудь, и даже не видит его лица из-за хлынувших слёз. — Не тогда, когда я верю и доверяю тебе! Не тогда, когда я не жду от тебя ничего подобного! Не поступай так со мной! Она всхлипывает, задыхается, колотит его в грудь, пока силы не кончаются, и тогда просто замирает, уткнувшись лбом в его плечо, и плечи её трясутся от беззвучных рыданий. — Не надо… Я не хочу верить тебе… Чимин обнимает её, прижимает к себе, пытаясь успокоить, пытаясь хоть как-то загладить ту боль, что причинил. Его рубаха намокает от её слёз. — Прости меня, — шепчет он куда-то в макушку, — я сорвался, я не должен был. Прости. И Ари верит. Верит каждому его слову, каждому прикосновению, каждому вздоху, словно не было того внутреннего монолога, где она клялась себе больше никогда не открываться, не подпускать, не доверять. Она сдаётся. Пак Чимин пахнет теплом и светом, и этот запах проникает в неё, окутывает, заставляет забывать о боли, о страхе, о том, что было всего несколько часов назад. Он дурманит ей голову, заставляет пьянеть от одного своего присутствия, принимать всё, что ему вздумается выбросить — слова, поступки, обещания, которые, возможно, снова будут нарушены. Он управляет её жизнью, как кукольник управляет бездушной куклой, дёргает за ниточки, и она послушно двигается, не в силах сопротивляться. Но она не бездушная. И сердце у неё очень сильно болит, потому что бьётся так отчаянно рядом с ним, колотится о рёбра, пытаясь вырваться, пытаясь достучаться до неё самой, напомнить, что так нельзя, что это неправильно, что она снова идёт по тому же кругу. Но Ари не слышит. Только чувствует его тепло, только вдыхает его запах, и теряет себя.  —- Ей совсем не хочется куда-либо выходить, с кем-то разговаривать, встречаться взглядами, ловить на себе чужие шепотки и оценивающие взгляды, но это попросту уже невозможно. Неумолимо приближается свадебная церемония, полным ходом уже начались приготовления, и вся стая ждет: как никак будущий вожак женится. Деваться некуда. — Джию спокойная, не думаю, что она полезет к тебе с расспросами и ненужным вниманием, — Чимин застегивает молнию на новой куртке Ари, притянув её близко к себе, — я бы хотел подольше попрятать тебя от любопытных глаз, но вам необходимо сходить к швее, чтобы она взяла мерки. Платье само себя не сошьёт. Он заглядывает в её глаза, которые она упрямо отводит от его лица, не желая встречаться взглядом, не желая снова тонуть в этой карамельной бездне. — Хорошо села? Я боялся прогадать с размером. — Если закончил, то отпусти, — Ари дёргает плечом, пытаясь высвободиться, и голос её звучит холодно, колюче, — меня душит твоё чрезмерное внимание. Не думай, что ты так легко отделался и теперь прощён. — Да как я смею? — Чимин усмехается, — знаю, что пока всю мою кровь не выпьешь, на моих нервах вдоволь не наиграешься, не успокоишься. — Не возмущайся. — Иди, Джию ждёт тебя внизу, — он отпускает её, делает шаг назад, давая свободу, — пожалуйста, не хами. Никто, кроме меня, не виноват в том, что произошло. Не отыгрывайся на других, хорошо? Ари останавливается в дверях, оборачивается, и в глазах её вспыхивает огонь, который она так старательно в себе гасит последние дни. — Не мечтай, Пак Чимин. Вся моя злость и ненависть только для тебя. Спускаясь по лестнице, Ари не перестаёт думать о том, что нет в ней никакой злости и ненависти, сколько бы она ни пыталась себя в этом убедить. В её сердце поселилась лишь горькая обида, но даже та, если быть до конца честной с собой, не прикасается к прекрасному Пак Чимину, чей свет словно озарение, словно восходящее солнце после пасмурного дня, словно тёплое дыхание в лютую зимнюю пору. Она отгоняет эти мысли, прогоняет их прочь, как только они успевают зародиться где-то в глубине сознания, и встречается взглядом с невысокого роста омегой, что стоит внизу, переминаясь с ноги на ногу. Длинные белые волосы Джию выбиваются из-под шапки, ползут по одежде непослушными змеями. — Привет, — Джию оживляется, увидев Ари, — ты же лучше меня знаешь, где дом швеи, правда? Мне так неловко, потому что меня попросили помочь, но я очень плохо знаю вашу деревню. Она заикается, смущается, неловко топчется на месте, и Ари ловит себя на мысли, что впервые слышит столько слов от этой тихой, почти безмолвной омеги, впервые слышит её голос.  — Да, не беда, — отвечает Ари, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, — я покажу. Пойдём. Они берут небольшую коробку с тканью и вместе выходят из дома. Морозный воздух бьёт в лицо, заставляя судорожно глотнуть холода, обжигающего лёгкие. В стае всё по-прежнему: те же дома, те же тропинки, те же оборотни, спешащие по своим делам. Да и что должно было измениться всего за пару дней? Это внутри Ари всё переменилось, перевернулось, поменялось местами, а снаружи — ни следа. — Я столько времени порывалась зайти к тебе, — голос Джию звучит тихо, но в нём чувствуется искренность, — но твой жених был непреклонен, никого не пускал. За столом я видела твою боль. Чувствовала, что тебе совсем непросто. Очень хотела хотя бы словами поддержать. Она поднимает глаза, и на её бледном лице появляется робкая, несмелая улыбка. Ари не может оторваться. Джию теперь кажется вовсе не невзрачной, а очень, очень даже обаятельной и лучезарной.  — Спасибо, — шепчет Ари в ответ, и голос её дрожит, — ты тоже… ты ведь в том же положении, у тебя самой всё хорошо? Она цепляется за этот разговор как за соломинку. Ей так тепло на душе становится от осознания, что она не одна, что есть кто-то, кто понимает, кто чувствует то же самое. Но вместе с тем и горько, до слёз горько. Омеги по несчастью, две птицы в одной клетке. — У меня да! — Джию резко оправдывается, заметив в чужих глазах тень жалости, — Чонгук вообще не появляется дома, я его видела в последний раз только, когда он меня привёл. И он не обижал меня. Последние слова она проговаривает уже тише, почти шёпотом, будто боится, что кто-то услышит. — Мне, кажется, повезло больше, чем тебе. Сначала до Ари не доходит, что имеет в виду Джию. Слова её звучат так странно, так неправильно, будто она знает что-то, чего знать не может, будто ей известно, что в жизни Ари произошло кое-что очень плохое. А потом внезапно вспоминает: тот взгляд за столом, как Джию то и дело цеплялась глазами за её шею.  — Чонгук не поставил тебе метку? — срывается с губ помимо воли, и имя это режет слух, царапает горло, заставляет внутренности сжиматься в тугой узел. Ари старается подавить дрожь, что пробегает по телу, старается не показывать, как сильно её трясёт от одного только упоминания. — Нет, — Джию отвечает жалостливым тоном, — Чонгук хороший. Он очень мне помог. Ари молчит. Она не хочет говорить о нём, не хочет портить чужое неправильно сложившееся впечатление о демоне с жёлтыми глазами. Хороший? Дьявол просто умеет притворяться хорошим, пока не загонит свою жертву в капкан. Дьявол хитрый, дьявол терпеливый, дьявол умеет ждать. Дьяволу нельзя верить никогда. И вдвое паршивее от того, что Чимин так поступил. Ари надеется, что его оправдание окажется достаточно веским, чтобы перестало так скрести под рёбрами, чтобы эта ноющая боль хоть немного утихла, чтобы можно было дышать, не чувствуя, как что-то острое застревает в груди при каждом вдохе. — Сколько тебе зим? — Ари переводит тему, прогоняя прочь мысли, что уже неприятно осели внутри тяжёлым осадком, — выглядишь ребёнком. — Мне девятнадцать, — Джию хихикает, зажимая рот ладонью, — но мой низкий рост заставляет считать иначе. Я и не против быть вечно маленькой, вечно молодой. — А тебе шестнадцать, я знаю, я уже расспрашивала о тебе у матушки. Она смущённо улыбается, поправляя выбившуюся прядь белых волос. — Я хочу подружиться. Мы ведь можем, да? — Конечно, — Ари отвечает не задумываясь, даря собеседнице теплую улыбку, — почему нет? Они доходят до нужного дома, у которого уже толпятся другие омеги стаи. Видимо, к завтрашнему празднеству готовятся с особым усердием, не жалея сил и времени. Сама невеста хмурится, глядя на эту суету. В голове всплывают забытые мечты: когда-то она тоже хотела стать швеёй, шить одежду, платья, рубахи, чтобы к ней вот так приходили, чтобы её работу любили и нахваливали. Хотела стать одной единственной швеёй в стае, чтобы у нынешней отобрать авторитет, доказать, что она лучше. Её мечтам не суждено было сбыться. Судьба решила иначе… Они встают в небольшую очередь, ожидая своего часа. Руки покалывает от холода, и Ари трёт их друг об друга, пытаясь хоть немного согреться. — Ну и дубак, — бормочет она, ёжась, — в такую погоду я обычно у Тэхена в лазарете отсиживалась. Он печку топил, а я грелась, попивая малиновый чай. Ари понуро опускает взгляд на свою обувь, понимая, как ужасно скучает по брату, по этим тёплым вечерам, по его ворчанию и заботе. Она совсем не замечает, как меняется лицо Джию при упоминании имени Ким Тэхена, как тень набегает на её бледные черты, как губы сжимаются в тонкую линию. Но она невольно становится свидетелем сплетен, что яро обсуждаются двумя омегами спереди. Те шепчутся, думая, что их никто не слышит, но ветер доносит каждое слово, каждое ядовитое шипение. — Приворожила, вот что я думаю! — Стал бы Чимин-а возиться с этой поганкой, в которой из омежьего — только пол? Она же никакая! — Я так расстроена! Ну почему она?! — голос хнычущий, противный, — главное, решила поскорее ноги перед ним раздвинуть, чтобы уж точно утвердиться! — Вот тварь! Чтоб у неё швы на платье разошлись на церемонии! Пусть опозорится! Ари сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и невидящим взглядом смотрит на снег под ногами. Так вот значит, что считает стая? Что она добровольно кинулась на рожон, лишь бы поскорее вожакову постель греть? Вот значит, какое клеймо ей навесили, даже не разобравшись, даже не спросив, даже не попытавшись узнать правду. Она никогда терпеливой не была, никогда не умела проглатывать обиды, и сейчас, набрав побольше воздуха в грудь, уже готова вылить на этих двух всё, что накопилось за последние дни, всю боль, всю злость, всё отчаяние. Но вдруг раздаётся звонкий голос, полный презрения, и он принадлежит не ей. — Эй, сучки, — с придыханием, оскалившись, Джию выступает вперёд, — вам есть что сказать? Говорите в лицо!  Омеги ошеломлённо оборачиваются, притихнув на мгновение, но когда видят перед собой лишь чужачку из соседней стаи, невысокую и хрупкую, то озлобленно хмурятся, прожигая её взглядами. — Чего? Как ты нас назвала? — Чего слышали! — Джию не отступает, голос её звенит, — раз уж рты не умеете закрытыми держать, то нечего сейчас такое лицо делать! Она метр с кепкой, хрупкая, почти невесомая, и со стороны это выглядит больше смешно, чем устрашающе, но Джию ни чуть не собирается уступать в словесной перепалке, гордо вскинув подбородок и сверкая красными глазищами. — Говори давай, что ты там только что под нос себе бубнила! Чем недовольна была? Что Ари выходит за Чимина? Зависть жрёт? — Ты свихнулась? — омега напротив щурится, и в голосе её прорезается угроза, — умереть хочешь? Джию вместо ответа поднимает ногу и с силой наступает на ступню омеге. Та вскрикивает от неожиданности и боли, а потом с размаху толкает Джию в грудь, заставляя отшатнуться. — Ты кто вообще такая?! — Сейчас я покажу тебе, кто я! Джию бросается на опешившую омегу и вцепляется в её волосы, оттягивая те назад, заставляя запрокинуть голову, и злобно шипит прямо в лицо: — Сейчас ты у меня получишь! Вторая омега, видимо её подружка, удивлённо хлопает ресницами, прикрыв рот рукой, но даже не шевелится, не собирается помогать. Трусливые дуры. Ари бросается вперёд, обхватывает Джию поперёк груди и тянет назад, с силой отрывая от взбешённой омеги. — Не надо, — шепчет она, прижимая разгорячённую Джию к себе, — не трать свои силы на таких, как они. Омеги стыдливо прячут глаза, когда Ари вмешивается, и поспешно отступают назад, прячась за спины друг друга. — Чтобы я вас завтра на церемонии не видела! — Джию бросает ядовитые слова, но в бой больше не рвётся, — никто меня не остановит, поняли?! Такая смелая, хоть и незнакомка почти, хоть и из чужой стаи, хоть и не обязана вообще ничего делать. Так приятно становится на душе от того, что кто-то защитил тебя, встал на твою сторону, не побоялся осуждения и сплетен. Ари берёт её за руку, чувствуя, как дрожат пальцы, и тянет за собой. Они вместе заходят к швее, больше не оборачиваясь на ненужный шум, что стихает за спиной. Джию всё ещё немного потряхивает от злости, дыхание сбито, но она молчит, стараясь успокоиться. — Спасибо, — шепчет Ари, когда они оказываются внутри, в тёплом полумраке мастерской, — но больше так не делай. Не хочу, чтобы ты нахваталась проблем из-за меня. — Да какие проблемы? — Джию пожимает плечами, но голос её всё ещё дрожит от пережитого волнения, — ты их видела? Балаболки да и только! Но раздражает, когда неправду говорят, ещё и за спиной… Швея — добродушная омега лет сорока с мягкими чертами лица и тёплыми руками, встречает их приветливой улыбкой, от которой в душной мастерской становится ещё уютнее. — Проходите, девочки, проходите, — она жестом приглашает их внутрь, закрывая дверь от любопытных глаз, — заждалась уже. Думала, не дойдёте в такую метель. Она берет мерки, ловко орудуя сантиметровой лентой, записывая цифры в потрёпанный блокнот, и всё время приговаривает: — Ой, какая же ты ладная, Ари. Платье сядет идеально, вот увидишь. Будешь самой красивой невестой, какую наша стая только видела. Глаз оторвать будет невозможно — ни жениху твоему, ни гостям, никому. Ари смущённо краснеет, опуская глаза, но на душе от этих слов становится так тепло, так приятно, что хочется улыбаться, даже когда внутри всё ещё ноет от пережитого. В вожаков дом они возвращаются затемно. Они болтают обо всём на свете, перебивая друг друга, делясь историями из жизни, и каждая новая фраза вызывает то смех, то удивлённые возгласы, то очередную волну веселья. Ари даже не вспоминает о том, как плохо ей было всего несколько часов назад, очень радуясь тому, что наконец-то обрела кого-то, с кем так же хорошо, как и с Тэхеном.