Поцелованный солнцем

Подготовка к церемонии закончилась тогда, когда Ари, стоя перед зеркалом в полный рост, смотрела на атласную белую ткань, что красиво струилась по её стройному телу. Такой беспомощной она не чувствовала себя никогда. Такое неизбежное, неизмеримое чувство, что ничего не изменить, что никакого шанса на отступление уже не осталось. Статус «невесты» будет изменён на «жену». А там и до статуса «матери» недалеко. Ари почти взвыла, когда на её плечи опустилась меховая пушистая накидка такого же белого цвета. — Тебе красиво, я даже слов подобрать не могу, — Джию показушно приложила руку к груди, будто вот-вот упадёт в обморок, — все точно слюнями подавятся. — Я выгляжу счастливой? — Ари вздёрнула бровь. — Ты выглядишь смирившейся. — Я не смирилась, это не так… — Я видела, как ты смотришь на Чимина. Ты можешь отрицать это, но у тебя в глазах его свечение отражается. Он затмевает собой всех, когда рядом с тобой, не так ли? — Ты с таким беспристрастным, уверенным лицом говоришь такие вещи, что даже я начинаю верить в эту чушь. — Ари мотнула головой, — чушь, — повторила она. Неизменными остаются традиции, что передавались из поколения в поколение, скрепляя союзы крепче любых клятв, но судьба распорядилась иначе, и теперь, когда настал этот час, Ари поняла с особой остротой, что ничего не идёт по задуманному плану. Они думали, что свадьба случится весной, когда снег окончательно сойдёт с земли, когда первые подснежники пробьются сквозь проталины и воздух наполнится терпким запахом пробуждающейся природы, когда можно будет украсить алтарь живыми цветами и ветвями молодой зелени, а ноги невесты не будут утопать в сугробах по пути к жениху. Но вышло иначе — вышло сейчас, в разгар зимы, когда мороз кусает щёки, а луна поднимается высоко в ночное небо, освещая холодным серебром путь к алтарю. Отец Ари не поведёт её под венец, как должно быть по обычаю, потому что её украли, забрали силой, лишили права на прощание с родным домом, и теперь она стоит на пороге, не зная, кто возьмёт её за руку и поведёт по снежной тропе к ожидающему жениху. Чимин не может видеть её до церемонии, это строжайший запрет, освящённый веками, и потому она знает, что он уже там, у алтаря, ждёт, не сводя глаз с тропинки, по которой она появится, но увидит лишь в самый последний момент, когда луна осветит её фигуру в белом платье. Алтарь установлен под открытым небом, на самой высокой точке, откуда видна вся стая и бескрайний зимний лес за её пределами. Луна сегодня полная, круглая, она висит низко над горизонтом, заливая всё вокруг призрачным светом, и в этом свете снег искрится мириадами холодных звёздочек, а ветер, хоть и не сильный, но пронизывающий до костей, шевелит полы тёплых одежд собравшихся, заставляет их кутаться плотнее в меха и шкуры.  Шум с улицы смешивается с гулом в голове, с роем пчел и жужжанием насекомых в черепной коробке. Он внутри, он часть её теперь, этот бесконечный гул, заглушающий даже собственные мысли. Мама Чимина нацепляет на голову Ари венок из сухих цветов, что сохранили свой запах и форму вопреки зимней стуже, робко улыбается, поглаживая по плечам, шепчет комплименты и слова успокоения, от которых на душе становится ещё тоскливее, потому что эта женщина искренна, она правда рада, она правда хочет как лучше, и это почти невыносимо — принимать её доброту, зная, что внутри у Ари всё горит и рушится. Всё против её воли.  Ари рада лишь тому, что меховая накидка плотно закрывает шею, прячет метку от чужих глаз, потому что и без того все взгляды будут устремлены на неё сегодня, будут сверлить, оценивать, искать изъяны, а краснеть или бледнеть ещё и от понимания, по какой причине так интересна её шея, по какой причине церемонию пришлось ускорить, по какой причине всё пошло не так — выше её сил. Толпа у входа загудела громче обычного, потом стихла, потом снова зашумела, и сквозь этот шум вдруг отчётливо донеслись тяжелые шаги, не теряющиеся в общем гомоне. Ари ещё не видела, кто идёт, но сердце почему-то пропустило удар, а потом забилось часто-часто, потому что эти шаги она узнала бы из тысячи. Дверь распахнулась, и на пороге возник Тэхен. Он стоял, чуть запрокинув голову, сбрасывая с плеч снег, и взгляд его метался по комнате, пока не нашёл Ари. На щеках его горел морозный румянец. Матушка Чимина ахнула, прижимая ладони к груди. Джию, сидевшая на скамеечке у окна, вся сжалась, втянула голову в плечи и уставилась в пол, но даже сквозь опущенные ресницы было видно, как дрожат её пальцы, вцепившиеся в подол платья. Тэхен перешагнул порог, не обращая внимания на суету, и направился прямо к сестре. Подошёл, остановился в шаге, заглянул в глаза. — Традиции говорят, что невесту к алтарю ведёт отец, — произнёс он негромко, — но твоего отца здесь нет по вине тех, кто забрал тебя, не спросив. И я не позволю, чтобы тебя вёл кто-то чужой, пусть даже сам вожак. Это звучало как вызов и как неуважение к старшим, к вожаку, к устоям, что складывались веками, но незаменимый Ким Тэхен мог не бояться тех слов, что произносил, мог позволить себе идти наперекор, не оглядываясь на осуждение и шепотки за спиной. Ари без слов приняла его руку, но когда пальцы брата сомкнулись вокруг её ладони, когда она почувствовала это родное тепло, эту защиту, что так отчаянно искала все эти дни, то не сдержалась — подалась вперёд и повисла на тэхеновой шее, утыкаясь носом куда-то в ключицу, вдыхая знакомый с детства запах, от которого защипало в глазах и перехватило дыхание. Он крепко обнял её в ответ, прижимая к себе. — Тэхен, ты не можешь врываться в комнату невесты как к себе домой, — с недовольным тоном запричитала мама Чимина, поджимая губы и строго глядя на него из-под нахмуренных бровей, — и к алтарю её вести будет Намджун, наш вожак. — К алтарю её вести буду я, — Тэхен чуть отстранился от Ари, но руки не отпустил, только повернул голову к Боён, встречая её недовольный взгляд своим спокойным, — я уже обговорил это с нашим вожаком. И он не против. Он помолчал мгновение, потом прикусил губу, словно признавая что-то, что давалось ему с трудом. — И... извините, что так внезапно вторгся. Согласен, что это было некрасиво. Идти под руку с Тэхеном было намного спокойнее, чем если бы она шла с вожаком, чужим и далёким, от которого веет только холодом традиций и обязанностей. Ари смотрела под ноги, не поднимала взгляд, боясь встретиться с кем-то глазами, боясь увидеть в чужих лицах то, о чём не хотела знать. Под ногами сверкал и хрустел снег, рассыпался мириадами ледяных искр при каждом шаге, вокруг слышались восторженные шепотки, приглушённые песни, которые тихо напевали омеги, провожая невесту к алтарю. Сердце её застыло где-то в горле, не билось и больше не пыталось вырваться, лишь сдавило грудь тяжёлым холодным комом, перекрыло воздух, заставило дышать поверхностно и часто, как загнанный зверёк. Тэхен был тёплым и родным, и Ари так сильно его любила. Наверное, даже больше родителей. В её сердце у него было отдельное особое место, неприкасаемое, куда не смел заглядывать никто, даже Чимин со всей своей настойчивостью и светом. Он был особенным для неё, единственным, кто всегда понимал без слов, кто принимал любую, кто не предавал и не обманывал. Её опорой и вечной поддержкой, тем, кто вытаскивал из самых тёмных ям, даже когда самому было плохо. И то, что к алтарю её вёл именно он — сейчас ощущалось по-особенному правильным, будто так и должно было быть с самого начала, будто сама судьба сделала этот единственно верный выбор, дав ей возможность пройти последний путь свободной жизни рука об руку с самым дорогим человеком. Они остановились у подножия алтаря, и Тэхен бережно передал руку Ари тому, кто ждал её. Чимин стоял с ровной осанкой, залитый лунным светом. Они встретились взглядом, и Ари больше не сумела опустить голову или отвести глаза, как делала это прежде, прячась от него за ширмой собственных страхов и сомнений. Чимин был красивее этой ночи с её ледяным великолепием, красивее луны, что заливала их своим холодным светом. С уверенностью можно было сказать, что большинство собравшихся любовались именно им, а не невестой. От этого открытия Ари захотелось закатить глаза. Невыносимый…  — Прекрасно выглядишь, белый тебе к лицу, — подметил он, сверкнув клыками в улыбке, такой тёплой и такой опасной одновременно, — и пахнешь… мной. — Гордишься? — съязвила в ответ, — было бы чем. — Будь хоть тут послушной, не порти церемонию. —- Ритуал был завершён, старейшина произнёс последние слова, и Ари почувствовала, как Чимин осторожно разжал их связанные руки, чтобы не потревожить свежую рану. Она прижала небольшую полоску ткани, что дал ей внук старейшины, к разрезу на ладони, придерживая пальцами, и смотрела на эту алеющую повязку, не в силах поверить, что теперь всё одновременно позади — этот бесконечный путь к алтарю, эти клятвы, эта кровь, — и так много впереди, целая жизнь, о которой она не просила и которой не хотела. Толпа вокруг зашевелилась, загудела, кто-то поздравлял, кто-то хлопал в ладоши, кто-то уже тянулся к ним, чтобы обнять, пожать руку, сказать тёплые слова, но Ари ничего не слышала, оглушённая происходящим.  Родители стояли чуть поодаль, не решаясь подойти ближе, и мама, её мама, прижималась к отцу, утирая слёзы кончиками пальцев, не в силах сдержать их, не в силах скрыть эту смесь боли и радости, что сейчас отражалась на её лице. Отец обнимал её за плечи, притягивал к себе, и сам смотрел на Ари так, будто видел впервые, будто не верил, что эта взрослая женщина в белом платье — его маленькая дочка, которую он когда-то учил ходить и говорить. Ари замерла, чувствуя, как к горлу подступает тяжёлый ком. Она злилась на них, злилась всё это время за их бездействие, за то, что они не пришли, не забрали, не спасли, за то, что позволили всему этому случиться, даже не попытавшись вмешаться. Но сейчас, глядя на мамины слёзы, на то, как отец сжимает её плечи, будто боится, что и её сейчас отнимут, Ари чувствовала только одно — ужасную, выматывающую тоску по дому, по прежней жизни, по тем временам, когда она была просто их дочерью, а не чьей-то женой. Началось веселье: музыка, пир, много хмельных напитков, танцы. Зажглись огни, костры взметнулись в небо языками пламени. Духота, крики, смех, звон посуды, чьи-то тосты, чьи-то поздравления — всё смешалось воедино, мелькая перед глазами застывшей Ари. Она продолжала стискивать ладонь Чимина в своей, вцепившись в неё так крепко, что, наверное, причиняла боль, но не могла разжать пальцы, ища в нём своё спасение от нахлынувшей паники, что поднималась изнутри липкой тёмной волной, грозя затопить с головой. Он был единственным якорем в этом море чужих лиц, чужих голосов, чужого веселья, и она держалась за него, как за последнюю ниточку, связывающую с реальностью. А ещё она прекрасно знала, кого именно так отчаянно искали её глаза, кого высматривала в толпе. Его, как ни странно, не было. Чонгук не пришёл на свадьбу собственного брата, не почтил своим присутствием это торжество, не стоял в толпе с этим своим тёмным взглядом и горьким запахом кедра. Джию стояла рядом с семьёй жениха, чуть поодаль, такая же бледная и тихая, как в их первую встречу. Белые волосы закрывали половину лица, плечи сведены, глаза опущены в землю, словно той оторвы, с которой Ари познакомилась вчера, что смеялась, шутила и лезла в драку, защищая честь новой подруги, вовсе не существовало. — Можно мне отобрать её всего на один танец? — Тэхен подошёл к ним, вновь протянув руку Ари. Отказ он не предполагал, всё это было лишь формальностью. Но Чимин и не стал бы отказывать: кулаки у Кима твёрдые, бьёт он больно, и спорить не хотелось. — Прошу, — Пак повёл ладонью в воздухе, жестом указывая идти танцевать. Ари почти свалилась в его объятия, сжала плечо Тэхена и плотно к нему прижалась, всхлипнула где-то у уха, и он повёл её в медленном танце, придерживая за руку и спину, уводя подальше от толпы. — Держи лицо, Ари, ты не на похоронах. — Это мои похороны, Тэхен-и. Это конец моей беззаботной жизни. Что же мне теперь делать? — зашептала она отчаянно, вжимаясь лицом в его плечо, — этой ночью он узнает, что… Он всё узнает. Руки её задрожали так сильно, что если бы Тэхен не придерживал её, Ари бы упала без сил прямо здесь, у всех на глазах. — Он поставил тебе метку, но не… — Тэхен отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и в взгляде его мелькнуло бешенство, — Что?! Он в своём уме?! — Пожалуйста, Тэхен, не надо, — Ари снова притянула его к себе, вцепилась в его одежду, — я бы не выдержала ещё одного… Того, что со мной сделали. — Прости, я просто… — выдохнул он, прижимая её крепче, — я в ярости. Я не могу перестать думать о том, что ничего не сделал для тебя. Я никак не уберег тебя. Я виноват перед тобой… — Замолчи, прошу тебя, — зашептала она, мотая головой, — я больше не в силах выносить эти слова. Ты ни в чём не виноват, только я одна. — Я плохой брат. — Я люблю тебя, — она прикусила губу, не позволяя слезам пролиться, — приходи ко мне, часто приходи. Я хочу, чтобы ты был самым частым гостем в нашем доме. Я так тебя люблю… — И я люблю тебя. Если надо будет, то заберу и даже родителям не позволю приближаться. Не терпи плохое отношение к себе и всё мне рассказывай.  Их разговор ощущался как прощание, от этого становилось ещё больнее.  Как же чувствует себя Джию, которая покинула собственную стаю, свой дом, свою прежнюю жизнь? Сделала ли она это по доброй воле, сама решив последовать за Чонгуком, или он принудил её? Ари не стала ворошить её прошлое, не стала узнавать то, о чём той, по всей видимости, не хотелось говорить. Чувствует ли Джию то же самое, что и она? Эту щемящую тоску по дому, по родным голосам, по привычным запахам и звукам? Успела ли она попрощаться со своими близкими, обнять их в последний раз, сказать все те слова, что так важно сказать? И есть ли они у неё вообще, эти близкие, или она осталась совсем одна в этом мире, вынужденная начинать всё заново в чужой стае, с чужими людьми, с чужим альфой, который, кажется, даже не появляется дома? Ари вернулась к Чимину, всё ещё храня в пальцах тепло ладони брата и пряча где-то под рёбрами его последние слова, но едва взгляд её скользнул к мужу, как она наткнулась на чьё-то присутствие, от которого кровь в жилах обратилась в ледяную крошку. Чонгук материализовался из сумрака, что висел за спинами гостей тяжёлой, непроглядной стеной. Его слегка пошатывало. Глаза, жёлтые как сердцевина пламени, горели каким-то болезненным, выворачивающим наизнанку весельем, щёки полыхали багрянцем, и от него разило хмельным. В его облике не было и намёка на ту теплоту, что отличает живого человека от беса. Надежда, что шептала, будто Чонгук не явится на свадьбу собственного брата, не посмеет топтать эту землю своим присутствием — разбилась вдребезги. Вот же он, стоит в двух шагах от Чимина, даже не пытается прятаться в тенях или делать вид, что его здесь нет — наоборот, всем своим видом показывает, что имеет полное право находиться здесь, смотреть на неё, прожигать её этим взглядом, в котором плещется что-то до жути чуждое этому празднику. Его жёлтые глаза горят бесовским ликованием, а на губах застыла улыбка, которая не сулит ничего, кроме беды. Вот же он — её личный палач, чьи руки она до сих пор чувствует на своей коже, стоит здесь и смотрит на неё с таким видом, будто она для него всего лишь забавная игрушка, которую у него отобрали, но он всё равно пришёл посмотреть, как с ней играют другие. Снова явился по её несчастную душу.  Ари лишь на пару секунд задерживает на нём взгляд, полный немого презрения, а затем переключается на Чимина, который, впрочем, тоже не выглядит довольным. Желваки ходят ходуном, губы плотно сжаты, и весь его облик источает холодную сдержанность, будто он из последних сил удерживает себя от того, чтобы не вцепиться Чонгуку в горло прямо здесь, на глазах у всей стаи. Совсем недавно братья повздорили, подрались, поэтому между ними ярко ощущается эта прозрачная неприязнь. — А брату жениха можно пригласить невесту на танец? — Чонгук лукаво улыбается, протягивая ладонь. Свежая рана на ладони Ари неприятно щиплет, точно к ней уже кто-то прикасается, хотя его рука всё ещё висит в воздухе, не касаясь её. Эта фантомная боль лишь предупреждение, отклик её израненного тела, которое помнит каждое прикосновение, каждый след, оставленный им на её коже. Чонгук влияет на неё не самым лучшим образом — всё её нутро кричит об его опасности, кричит громко и отчаянно, заставляя внутренности сжиматься. — Не думаю, что твоя невеста будет довольна тем, что ты, оставив её, танцуешь с другой, — Чимин говорит сквозь зубы, слова выходят шипением, — она ждёт тебя вон там, возле наших родителей. Чонгук переводит взгляд на Джию, которая приветственно кивает ему и робко улыбается, но его внимание возвращается к Ари с той же быстротой, с какой метеор пронзает ночное небо. Ему нет дела до той, что ждёт его у родителей, до той, что улыбается ему с надеждой, до той, которую он сам привёл в эту стаю. — Если Тэхену можно, то почему я не могу? — голос его сочится наигранной обидой, но в глазах пляшет совсем другое — уверенность победителя, который уже знает исход игры, — всего один танец, Чимин-и! Я не съем её. Его игривость, его умение перековеркивать любую ситуацию в свою пользу, его неотразимая, почти гипнотическая уверенность в себе давят так сильно, что хочется сделать шаг назад, спрятаться за спину мужа. Он не то что не сдаётся — он уже решил, как и что будет, и это решение не оставляет места для сомнений. Чимин поджимает губы, нехотя обращается к Ари, поправляя у той выбившийся из причёски локон:  — Если ты не против, — шепчет он аккуратно, оставляя право выбора за ней.  Против, она очень сильно против, так сильно, что даже шевельнуться не может, не в силах вытолкнуть из себя это короткое, простое слово, которое застряло где-то глубоко в горле, перекрытое паникой, что поднимается изнутри липкой, удушающей волной. Её колени уже подгибаются, ноги становятся ватными, будто все кости растворились, оставив только дрожащую плоть, а сердце стучит так отчаянно быстро, разгоняя кровь с бешеной силой, что в этом лютом холоде, пробирающем до костей, ей становится невыносимо жарко. Пользуясь замешательством омеги, чьё согласие, наверное, меньше всего волнует Чонгука, потому что если бы его волновало это хоть сколько-нибудь, то он бы не поступил с ней так, как поступил в ту ночь, и не стоял бы сейчас здесь, с этой лукавой, дьявольской улыбкой. Он хватает её за руку, не дожидаясь разрешения, и тянет на себя с уверенной силой, что Ари, не успевшая даже вздохнуть, впечатывается в его твердую и горячую грудь, скрытую лишь тонкой чёрной тканью, сквозь которую чувствуется жар его тела. Чонгук пахнет тошнотворно горько, его запах вбивается в ноздри так глубоко, что кажется, он проникает прямо в кровь, отравляя её собой, захватывая каждую клеточку, каждую частичку её существа, словно крича, что ей от него никуда не деться.  На них смотрят практически все собравшиеся. Их взгляды скользят по паре без особого любопытства, и удивляет их лишь одно: что Чонгук, вечно хмурый и нелюдимый, решил потанцевать. То, что Ари дрожит в его руках, что её лицо искажено гримасой ужаса, что она смотрит на него так, будто перед ней сам дьявол во плоти, не вызывает у толпы никаких вопросов. Невеста может станцевать с любым из родных своего мужа, это позволительно, это прописано в обычаях, это часть обряда, и если обычаи не нарушаются, если всё идёт по заведённому порядку, то всё ведь в порядке, не так ли? Не так ли? Он уводит её в медленном танце, и его рука опускается на талию Ари, обхватывает, прижимает ещё ближе, не оставляя ни малейшего зазора между их телами, а другая сжимает ту самую ладонь, на которой всё ещё не зажила свежая рана от ритуального ножа, впивается в неё с такой силой, что Ари шипит сквозь зубы, сводя брови к переносице, и встречает его пронзительный, тёмный взгляд, в котором больше не искрится хмельное веселье. Её ноги не слушаются, подкашиваются, дрожат, и Чонгук практически делает всё сам, ведёт её, кружит, держит, и если бы он прямо сейчас отошёл, разжал руки, она бы просто рухнула на снег, не в силах удержать собственное тело. Он чуть наклоняется к ней, сокращая расстояние так, что его дыхание обжигает ухо, чтобы она слышала каждое его ядовитое слово достаточно хорошо, чтобы ни один звук не затерялся в шуме толпы и музыке. — Тебе так не терпелось запрыгнуть на его член? — злобно проговаривает он, выделяя каждую букву, от него разит вином, и Ари чувствует, как её сердце, бешено колотившееся ещё секунду назад, замедляется. Вот-вот и остановится… — Прекрати, — едва выговаривает девушка, — чего ты добиваешься? — Скажи, как он оценил мой сюрприз? — губы Чонгука почти касаются её уха, — ему понравилось? Ты всё ему рассказала, цветочек? Но, судя по тому, что он ничего мне не предъявил, имен ты называть не стала, верно? Он слегка касается носом её щеки, проводит по ней, и Ари дёргается, отодвигается назад, насколько может, свободной рукой упираясь в его грудь, пытаясь оттолкнуть, увеличить расстояние. — Поговори со мной, мой свет, давай же, — голос его сочится притворной нежностью, — я горю от любопытства. Что ты сказала ему? Ты сказала, как тебе было хорошо, как ты скулила, когда я вжимал тебя в землю?  — Я ничего не говорила, — её губы еле шевелятся, а перед глазами пелена из слёз, которые она не может позволить себе пролить, — хватит. — Ну как это? — он облизывает губы, головой указывая на её шею, туда, где под меховой накидкой прячется метка, — пометил вон, я же не слепой. Или тебе просто не понравилось с ним? Цветочек, тебе не понравилось? — Хватит… — Он, блять, не знает? — в голосе Чонгука появляется что-то новое, острое, нетерпеливое, и пальцы его сжимают её ладонь сильнее, вырывая из груди Ари тихий, сдавленный писк, — он не трогал тебя? Почему сбежала с ним? Ждать до весны невыносимо было? Так хотелось… — Заткнись, — Ари выдыхает, вкладывая в это слово всю злость, и наступает с силой на ногу Чонгука, давит каблуком, — закрой свой чертов рот, не смей ничего говорить. — Почему ты злишься? — он даже не морщится, только смотрит на неё с тем же мерзким, спокойным любопытством, — я говорю неправду? Она смотрит в сторону, куда-то в темноту за спинами гостей, туда, где костры уже догорают и огонь отступает перед ночной тьмой, решая просто игнорировать его, не давать той реакции, которой он так жаждет, потому что Чонгук наиграется и отпустит, обязательно отпустит, не станет же он устраивать сцену на глазах у всей стаи, и сейчас он ещё немного, ещё пару минут помучает её, а потом отстанет, и главное — просто перетерпеть, не сломаться, не заплакать, не закричать. Не впервой ведь, привыкать не приходится, но всё равно каждый раз, когда его голос звучит так близко, каждое его слово отдаётся где-то под рёбрами глухой, ноющей болью. Но Чонгука такой исход не устраивает, он вглядывается в её лицо внимательнее, ловит каждую дрожь ресниц, ищет там, на этом бледном, застывшем лице, ответы для себя, которых она не даёт. — Цветочек, — тянет альфа, кружа её в танце и снова прижимая к себе так плотно, что между ними не остаётся воздуха, — ты не знала, что он украдёт тебя? Голос его становится совсем тихим: — Ты не хотела этого сама? Ари упрямо молчит, сжимает зубы, смотрит в одну точку где-то у него за спиной. Перетерпеть. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Он устанет, ему надоест, он найдёт другую забаву, отпустит. — Ты боишься ночи с ним? — голос Чонгука звучит уже совсем иначе, в нём пропадает вся насмешка, — он ведь не прикасался к тебе, не так ли? Не знает ещё? Ари дрожит сильнее, и он не может не заметить.  — Хочешь, я не позволю ему этой ночью тронуть тебя? Чонгук усмехается, ловит её слегка напуганный, удивлённый взгляд, который она так старательно прятала всё это время, — и в глазах его загорается что-то победное. — Я угадал? Ты хочешь этого? — Что? — Ари делает глубокий, судорожный вдох, и воздух застревает где-то в горле, не идёт дальше, не может пробиться сквозь тот ужас, что сдавил грудь, — что ты… говоришь? — Я понял, цветочек. Я всё понял. Слова эти падают на неё как приговор, как холодная вода в лицо, и Ари смотрит на него, не в силах вымолвить ни звука, только губы шевелятся беззвучно, только сердце пропускает удары, пытаясь осмыслить, что он имел в виду, что он понял, что он теперь сделает с этим знанием. Чонгук внезапно останавливает танец, и Ари замирает, не в силах пошевелиться, смотрит на него снизу вверх широко распахнутыми глазами, и со стороны, наверное, это выглядит совсем не так, как внутри неё: со стороны может показаться, что Чонгук просто поздравил невесту, что он принимает её в семью, что он рад за брата. Он отпускает её, легким кивком давая разрешение вернуться к Чимину, и Ари стоит ещё секунду, две, три, прежде чем понимает, что она застыла так, словно ждала его разрешения, словно без него не может шагу ступить. Черт. Она разворачивается и идёт, не оглядываясь, чувствуя на спине его насмешливый взгляд, понимая, что только что отдала ему больше, чем следовало.