Поцелованный солнцем

Чимин сверлит её взглядом всё оставшееся время до самого конца празднования, но момента уединения им так и не удаётся получить: то кто-то подходит поздравить, то старейшины зовут к столу, то мать Чимина обнимает её и что-то шепчет о счастье, которого Ари не чувствует. Ари старается держать себя в руках, заставляет плечи не дрожать, губы не кривиться, зубы не стучать, ничем не выдавая тот нестерпимый тремор, что колотит её изнутри, выворачивает наизнанку, заставляет каждую клеточку тела вибрировать в такт бешеному сердцебиению. Пусть думают, что ей холодно, хотя оборотни куда более терпеливы к этой морозной, жестокой зиме. Её глаза не поднимаются выше уровня земли, утыкаются в снег, в следы на нём, в чужие ноги, мелькающие перед лицом, и она не хочет, совсем не хочет поднимать их выше — ни видеть лиц, ни слышать голосов.  —- Взяв её за руку, как невольную куклу, Чимин ведет Ари за собой. Она смотрит на их переплетенные пальцы, чувствуя лишь то, какая горячая у него кожа, в отличие от её. Они идут по темной, затоптанной тропинке, проходя мимо знакомых ей домов. Эта дорога не ведет в дом вожака, но Ари молча плетется следом, не смея нарушать воцарившуюся, наконец, тишину. Неподалеку все еще слышен гул и музыка, потому что подвыпившие альфы не желают заканчивать празднование и возвращаться в свои дома.  Ари думает о Чонгуке и его словах. Он напугал её не на шутку. Так легко понял, что между ней и Чимином ничего не было… Само его существование пугало… Он был таким до жути темным, с такой черной, мрачной, давящей аурой. Она чувствовала себя рядом с ним тревожно, будто умрет с минуты на минуту. Его хотелось выкинуть из головы, хоть он и въелся ей под самую кожу.  Светлые волосы Чимина уже довольно сильно отросли с момента, как Ари впервые увидела его в тэхеновом лазарете: теперь они почти касаются его плеч. Теперь она принадлежит этому альфе, теперь с ним должна делить все свои печали и радости, быть с ним честной, доверять ему безоговорочно и идти рука об руку хоть на самый край света. Мысли её хаотичны, путаются, натыкаются друг на друга, не давая за что-то зацепиться, но она не в силах выбраться из этой пучины, только плывёт по течению, покорно принимая всё, что с ней происходит. А ещё Ари чувствует себя такой уставшей, что ноги едва переставляются, поэтому она даже пару раз спотыкается, что тут же замечает и Пак.  — Давай я тебя понесу? Ты устала? — Чимин наполовину оборачивается, и в свете луны его лицо кажется мягче, чем было весь вечер, — не смущайся, никто не увидит тебя в таком уязвлённом состоянии. Он бросает усмешку, зная её упёртый нрав. Мягко притягивает к себе, чтобы чуть наклониться, взять под ноги и поднять на руки: Ари тут же обнимает альфу за шею, чтобы удержаться. Не в силах даже вымолвить ни одного достойного возражения, она чуть прикрывает глаза, делая пару глубоких вдохов, вдыхая его запах, такой сладкий и тягучий, что голова идёт кругом. Невыносимый Пак Чимин со своим невероятно вкуснейшим феромоном.  Он вносит её в дом, придерживая плечом дверь, и Ари чувствует, как тепло окутывает их с порога: печь здесь топили задолго до их прихода, и воздух пропитан сухим жаром и запахом сосновых дров. Внутри тихо, только потрескивают поленья где-то в глубине, да половицы слегка поскрипывают под тяжестью шагов Чимина. Она не спит, но глаза держит закрытыми, будто боится встретиться с реальностью лицом к лицу. Чимин осторожно опускает её на что-то мягкое, и Ари проваливается в пуховую перину. Она слышит, как он возится где-то рядом, как снимает с неё обувь. Знает, что Чимин смотрит, не отрываясь. Возможно, улыбается. Его забавляет ее внезапная пугливость, но девушка не сдается, лишь жмурится сильнее, стискивая пальцами одеяло под собой.  — Я всегда хотел свой собственный дом, — голос Чимина звучит шёпотом, и Ари чувствует, как его губы касаются внутренней стороны её ладони, оставляя на коже влажный, горячий след, от которого она дёргается, пытаясь вырвать руку, но он держит крепко, не отпускает, — крышу над головой, где будет покой и счастье. И всегда знал, что Джуни не позволит мне разгуливать холостяком слишком долго, поэтому года три назад принял решение — начать строительство. — Джуни? — Ари переспрашивает, держа глаза все так же закрытыми.  Губы Чимина опускаются на другую её ладонь, и этот поцелуй длится дольше, медленнее, чувственнее, язык чуть касается биения пульса на запястье, и Ари чувствует, как внутри разливается тягучее, непрошеное тепло, заставляющее сердце биться чаще. Она перестаёт дёргаться, только губы приоткрывает, чтобы сделать вдох, потому что воздуха вдруг становится мало, а грудь сдавливает что-то сладкое и одновременно мучительное. — Так моя мама называет моего отца, — в голосе Чимина проступает улыбка, и Ари слышит её, не видя лица, чувствует, как его дыхание обжигает кожу, — ты тоже что-нибудь придумай, ладно? Что-нибудь своё. Для меня. — Невыносимый, — выдыхает она, голос её дрожит, — самовлюблённый, наглый… — Что-то покороче, — он перебивает, — посмотри на меня, Ари. Не будь ребёнком. — Нет, — она отворачивает голову чуть в сторону, — и не подумаю. Чимин замолкает, и она слышит, как он тихо смеётся — грудью, одними вибрациями, которые передаются ей через его пальцы. Потом его руки поднимаются к её шее, к завязкам накидки, и она чувствует, как они ослабевают, и тяжёлый мех соскальзывает с плеч, освобождая её от этой тяжести. Следом идут пуговицы платья — одна, вторая, третья, и каждое движение его пальцев отдаётся в её груди глухим, болезненным ударом сердца. — Ну тогда, — его голос становится ниже, почти неразличимым шёпотом, и он наклоняется так, что его губы оказываются у самого её уха, и она чувствует, как его дыхание смешивается с её дыханием, как жар его тела проникает сквозь ткань платья, что всё ещё сковывает её движения, как мир сужается до одной точки — до него, — мне придётся тебя заставить.  Он проводит губами по краю уха, и Ари вздрагивает всем телом, не в силах это контролировать. Ей нужно… Ей просто необходимо его бояться. Её тело помнит ту боль, что может причинить альфа, оно должно бить тревогу, сжиматься в комок, кричать, как тогда, когда рядом оказывается Чонгук. Она должна трястись от страха и стыда, должна отталкивать его руки, должна закрываться, прятаться, бежать, но ничего, кроме разливающегося по внутренностям тепла, не чувствует, только этот жар, что растекается от его пальцев по плечам, по шее, по груди, заставляя забывать обо всём, что было до этого момента. Ари открывает глаза и встречает потемневший медовый взгляд Чимина, который, как ей и думалось, не отрывался от её лица ни на секунду, ловил каждую дрожь ресниц, каждое движение губ, каждый сбившийся вздох. В его зрачках пляшут бесы, но ничуть не пугают омегу, только притягивают к себе, затягивают, заставляют тонуть в этой карамельной глубине, стирая все грани дозволенного и недозволенного, правильного и неправильного, страшного и желанного. — Что тебе говорил Чонгук? — вдруг спрашивает Чимин, — ты выглядела напуганной. Его руки поглаживают оголившиеся плечи Ари, большими пальцами вычерчивают на коже круги, и по её телу бегут мурашки. И Ари так хочет быть с ним честной, рассказать всё, как есть, выложить перед ним эту тяжёлую ношу, что давит на плечи уже столько времени, но в последний момент пугливо зажимает свой хвост, прячется, закрывается, не может, боится. — Он просто… спросил, почему мы решили сыграть свадьбу раньше поставленного срока, — слова выходят сбивчиво и неуверенно, она чувствует, как они режут горло, как каждое из них даётся с трудом, — я немного растерялась, поэтому выглядела напуганной. Отчасти это было правдой, и она цепляется за эту правду, как за соломинку, надеясь, что он не станет копать глубже, не станет задавать те вопросы, на которые у неё нет сил отвечать. — И что же ты ответила? — его пальцы скользят по её ключицам, спускаются ниже, туда, где бьётся сердце, и она чувствует, как оно колотится под его ладонью, выстукивая тот ритм, который он задаёт своими прикосновениями. — Что так вышло, просто так получилось… Чимин решает дальше не напирать на девушку, отвлекая её от неадекватности собственного брата мягким поцелуем в плечо, и Ари замирает, даже дышать перестаёт, спину держит ровно, будто проглотила кол, и тяжело сглатывает, чувствуя, как его губы задерживаются на её коже дольше, чем следовало бы для простого утешения. Альфа не скрывает своих намерений, ясно давая понять, что собирается забрать то, что по праву принадлежит ему. Вот только… Вот только как он отреагирует, когда узнает правду? Как же ей быть, как сказать, как открыть рот, как вытолкнуть из себя эти слова, которые раздавят всё, что между ними только начинает строиться? — Я не сделаю больно. Её скованность он понимает по-своему, считая, что девушка боится первого раза, боится неизведанного, боится той близости, которой у них ещё не было. По своей сути, так оно и есть, она боится всего и сразу — его рук, его тела, его желания, но главное, она боится того, что он почувствует, когда поймёт, что её уже касались, ломали, забирали без спроса. Но его прикосновения, его запах, его свет — всё это пробуждает в ней что-то новое, неизведанное, не позволяющее сопротивляться.  — Я могу остановиться, если ты не хочешь, — он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, — я не стану принуждать. Я говорил тебе это. Он ждёт её ответа, но пальцы его продолжают расстегивать пуговицы её платья, одну за другой, медленно, будто смакуя каждое мгновение, и Ари чувствует, как ткань расползается, освобождая грудь, как холодный воздух касается разгорячённой кожи, как его взгляд падает туда, куда она боится смотреть, и от этого взгляда внутри всё переворачивается, сжимается, разжимается, заставляя её прикусить губу, чтобы не издать ни звука. Он наклоняется, и его губы опускаются на ключицу, оставляя влажный след, спускаются ниже, к самой груди, и она чувствует, как его язык касается соска, как он обводит его медленно, дразняще, и у неё перехватывает дыхание, пальцы вцепляются в его волосы, не в силах ни оттолкнуть, ни притянуть ближе, только замирают, сдаваясь этой сладкой, мучительной пытке. Чимин укладывает её спиной на кровать. Он чувствует, как дрожат её колени, прижатые к его бёдрам, как эта дрожь передаётся ему, становится частью их обоих, и это только разжигает в нём то, что он так старательно сдерживал. Ари не может остановить эту дрожь, не может приказать телу успокоиться, когда его губы творят такое, от чего мысли рассыпаются пеплом, а сознание плывёт куда-то далеко, оставляя только ощущения: его сильные руки на её талии, его дыхание на её коже, его язык, выписывающий узоры, от которых низ живота сводит сладкой, мучительной судорогой. Платье сползает всё ниже, тяжелая ткань собирается складками на талии, сковывает движения, но Чимин не торопится избавляться от неё, будто наслаждается каждым мгновением, каждой новой полоской кожи, что открывается его взгляду. Его ладонь ложится на её бедро, пальцы впиваются в нежную плоть, придерживают, не дают закрыться, и Ари чувствует, как он прижимается к ней всем телом, как его жар проникает сквозь остатки одежды, как его дыхание становится тяжелее, прерывистее, от этого внутри разгорается что-то дикое, первобытное, не поддающееся контролю. Он поднимает голову, смотрит на неё из-под полуопущенных век, в этом взгляде столько всего, что она не может выдержать, отворачивается, вжимается затылком в подушку, но он не позволяет ей спрятаться — его пальцы ложатся на её подбородок, поворачивают лицо, заставляют смотреть. Его большой палец скользит по её нижней губе, оттягивает, и она невольно приоткрывает рот, чувствуя, как воздух становится густым, как каждый вдох даётся с трудом, как сердце колотится где-то в горле, заглушая всё вокруг. — Какая же ты, — шепчет он, и слова эти тонут в поцелуе, которым он накрывает её губы, не спрашивая, не требуя, просто забирая, и она отвечает, сама не понимая, как это происходит, как её руки обвивают его шею, как пальцы зарываются в его волосы, как она тянет его на себя, ближе, ещё ближе, до хруста в костях, до звона в ушах. Его язык скользит по её губам, проникает внутрь, и она чувствует вкус мёда и чего-то острого, терпкого, от чего кружится голова, и она теряется в этом вкусе, забывает, где заканчивается она и начинается он. Его губы настолько желанны ей: она кажется, грезила о них с момента, как впервые опустила глаза ниже его носа.  Его рука скользит по её бедру, поднимается выше, туда, где ткань платья ещё скрывает её от него, и она чувствует, как его пальцы касаются самого сокровенного, как они дразнят, не решаясь проникнуть внутрь, и от этого ожидания всё тело выгибается, подаётся навстречу, и она сама не узнаёт этот стон, что срывается с её губ, полный такого желания, что ей становится стыдно, но стыд этот тонет в волне жара, что накрывает её с головой. Он улыбается, чувствуя её реакцию, и эта улыбка такая победоносная, что Ари хочется закрыть его губы своими, стереть эту улыбку, но он опережает, снова целует её глубоко, медленно, заставляя забыть обо всём, кроме своих губ, своих рук, своего тела, что прижимается к ней так тесно, что кажется, они одно целое. Платье наконец сдаётся, сползает вниз, и Ари чувствует, как прохлада касается её ног, как его пальцы скользят по внутренней стороне бедра, поднимаются всё выше, и она не может сдержать дрожь, что пробегает по всему телу, заставляя её выгнуться, прижаться к нему ещё крепче. Его губы оставляют дорожку поцелуев от её губ к подбородку, к шее, к ключицам, и каждое прикосновение отдаётся в её теле сладкой болью, заставляет её забыть, кто она, где она, почему она вообще когда-то думала, что сможет сопротивляться этому. Он отрывается от неё на мгновение, чтобы стянуть через голову свою рубаху, и Ари видит его широкие плечи, твёрдую грудь, мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении, и у неё перехватывает дыхание, потому что он прекрасен, страшно прекрасен, и она не имеет права смотреть на него так, как смотрит, не имеет права хотеть его так, как хочет. Она чувствует себя предательницей и обманщицей, но всё ещё не может вымолвить ни слова. Он ловит её взгляд, в его глазах вспыхивает что-то тёмное и голодное, от чего внутри всё обрывается и взлетает одновременно. Чимин нависает над ней, опираясь на руки, и она чувствует жар его тела, такой сильный, что кажется, сейчас загорится кожа. То, как её щёки становятся мокрыми, она даже не понимает, просто в какой-то момент взгляд Чимина меняется, между его красивыми бровями пролегает складка, а губы сжимаются в тонкую линию, и она видит, как в его глазах мелькает тревога, сменяющая ту страсть, что ещё секунду назад застилала его взгляд. — Что случилось? — он вытирает большим пальцем мокрую дорожку с её щеки, — ты боишься? Я переборщил, да? Мне остановиться? Ари чувствует лёгкое головокружение и громкий стук своего сердца, которое колотится где-то в горле, мешая думать, мешая найти те самые слова, что могли бы объяснить, почему слёзы текут по её лицу, хотя внутри нет боли и нет страха. — Я не должен был так сразу… — Чимин отстраняется, немного приподнимаясь над омегой, и она чувствует, как его тело становится дальше, холоднее, как между ними появляется воздух, который ещё мгновение назад был вытеснен их близостью, — прости. Мне нужно дать тебе время. Я знаю, что ты не готова… Он уже почти отодвинулся, уже почти выпустил её из своих рук, уже почти сделал то, что, как ему кажется, будет правильно, но Ари тянет к нему руки, сама того не контролируя, обнимает за шею и притягивает к себе снова, чувствуя, как его дыхание сбивается, как мышцы под её ладонями напрягаются, как он замирает. — Пожалуйста, Чимин… — Ари сама не знает, о чём просит, о чём умоляет, чего хочет, но так боится, так отчаянно боится увидеть в его глазах разочарование. Если бы не настойчивый громкий стук в дверь, а затем знакомый голос, зовущий Чимина, то Ари бы расплылась под ним, превратившись в лужу, не имея ни малейшего желания противиться. Она отцепляет от него свои руки и прикрывает ими грудь, стыдливо отводя взгляд к двери. Там кричит Хосок, продолжая тарабанить дверь.  — Не посмеет зайти, не волнуйся, — Пак поднимается, натягивает рубаху, судорожно застёгивает пуговицы, поправляет ворот: видно, что альфу трясёт не меньше от возбуждения… или от злости, что пришлось прерваться, — я убью его, если не случилось что-то действительно стоящее того, чтобы мешать первой брачной ночи будущего вожака, черт бы его побрал! Она может думать лишь о том, что только что готова была отдаться этому альфе, сама того горячо желая. Ари хватает край одеяла и тянет на себя, укрываясь им насколько это возможно, натягивает до самого подбородка, прячась от его взгляда, от себя, от того, что только что произошло. Её щёки горят, кажется, что она вся красная, даже кончики ушей пылают огнём, и она тяжело, загнанно дышит, смаргивая слёзы, что вновь готовы сорваться с ресниц, хотя сама не понимает, откуда они берутся и почему ей так хочется плакать, когда внутри всё трепещет от какого-то странного, незнакомого чувства. Чимин у порога вновь оборачивается и смотрит на неё, но всё, что она замечает в этом быстром, скользящем взгляде, как его язык смачивает губы, от которых у неё не было сил оторваться, которые она чувствовала на своей коже, на своих губах, на своей шее… Она горит подобно спичке, до тла, не имея даже возможности спрятаться. — Постараюсь вернуться как можно скорее, но ты не жди, ложись спать. Ари кивает, кусая изнутри щёку, и он уходит, оставляя после себя нагретый воздух, в котором витает запах сладкого мёда, будоражащий все её внутренности. Девушка тянет пальцы к своей метке, трогает её, чувствует, как кожа под пальцами горячая, пульсирующая, и не может найти других объяснений тому, что так легко поддаётся Чимину. Его феромоны дурманят ей разум, пропитывают кровь, заставляют забывать о том, что правильно, а что нет. Он поселился в её крови, специально заклеймил её, чтобы у Ари не осталось путей для отступления, чтобы она не могла сопротивляться, не могла убежать, не могла сказать нет. И сейчас, лёжа в его постели, в его доме, укрытая одеялом, пропахшим их запахами насквозь, она понимает, что это сработало. Она пропала.  Оставшись одна, Ари некоторое время лежала неподвижно, прислушиваясь, как затихают за окном голоса, как ветер гуляет в трубе да потрескивают дрова в печи. Потом приподнялась на локтях и огляделась. Спальня была небольшая, срубленная из толстых брёвен, от которых пахло смолой и чем-то горьковатым. Печь, сложенная из тёмного кирпича, занимала половину стены, разгоняя по комнате сухое, тягучее тепло. В углу стоял сундук с железными полосками, рядом на лавке аккуратной стопкой лежали одеяла. Над кроватью висел половик с вытканными солнцем и луной — просто так, для оберега, должно быть. Сама кровать была широкой, с резными ножками и высоким изголовьем, из дерева того же тёмного, что и стены. На окне — узкие ставни, прикрытые изнутри, и на подоконнике глиняный кувшин. Всё здесь было просто, без какой-либо роскоши. Ари кичилась, что Чимин посадит её в большую избу, где она станет птицей в клетке, но ошибалась. Во многом ошибалась… Она опустилась обратно на подушки, утопая в пуховой перине, и уставилась в потолок, где тянулась массивная балка. Прикрыла глаза лишь на мгновение и не заметила, как провалилась в безмятежный сон, унося с собой этот беспокойный, изнурительный день.  —- Чимин вернулся на рассвете, за окном было всё ещё немного темно, но бледные шаловливые лучи солнца уже пробивались внутрь, играясь на деревянном полу своими бликами, разгоняя ночную мглу по углам. Матрас под его весом прогнулся, и он устало, прямо в одежде, завалился на правую сторону кровати, подгребая под голову подушку, даже не раздеваясь, — видно, что с ног валился. Ари испуганно распахнула глаза, сердце подскочило куда-то в горло, и запоздало вспомнила, что так и не оделась, когда он ушёл, что лежит под одеялом совсем без ничего, и в голове мелькнула паническая мысль — прикрыться сильнее, сделать вид, что спит, но когда она рискнула взглянуть, то увидела лишь, как уже крепко сопит её муж, отвернувшись к стене, зарывшись носом в подушку, будто и не было той тревожной спешки, с которой его вызвали посреди ночи. В комнате стало тихо, только его дыхание размеренное да птицы за окном начинали свою утреннюю перекличку, и Ари, не решаясь шелохнуться, лежала и смотрела на его затылок, на светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, и не знала, то ли злиться, то ли благодарить судьбу за то, что он так быстро уснул.