Поцелованный солнцем

Ари словно юла крутится подле спящего Чимина, то на один бок повернётся, то на другой, то сядет, то ляжет, то вовсе встанет и пройдётся по комнате, поглядывая на него искоса. Уже полдень, а тот точно в отключке — бодрости ни в одном глазу, хоть над ухом кричи, хоть горшки бей, хоть что делай, а он только носом посапывает да щекой в подушку уткнулся. Омега уже и переодеться успела, удивилась тому, что её вещи уже были перенесены в этот дом, сложены в сундук, а сверху лента для волос, гребень, да заколки, которые она любила. Видимо, её родители, да и все, кроме неё, уже знали, где молодожёны будут жить, и без неё всё устроили, пока она вчера на церемонии стояла, ни жива ни мертва. Наспех натянув вязаное платьице, какое больше для дома, чем для выхода, и собрав волосы лентой, она то и дело хмыкала, охала, кашляла, нарочно гремела крышкой сундука, чтобы разбудить нерадивого ото сна. Интересно было, куда тот ночью запропастился, по какой такой спешке его Хосок вызвал. И почему на его щеке новая отметина, а на скуле царапина, едва запёкшаяся. Неужели снова дрался? Ари подошла ближе, наклонилась, разглядывая его лицо, и чуть слышно вздохнула — такой красивый даже побитый, что смотреть тошно, потому что от этого взгляда не оторвать, а оторваться надо, пока не увидел, что она на него так пялится.  Словно слыша её мысли, Чимин приоткрыл один глаз, который тут же впился в девушку, сонный, но цепкий, как у кота, что притворяется спящим, а сам давно уже за добычей следит. Ари отпрянула и по струнке выпрямилась, сделав вид, будто просто стоит рядом, разглядывая половицы под ногами, и ничего такого не делала, и не наклонялась, и не разглядывала его, и уж точно не думала о том, как он красив.  Урчащий так не вовремя живот, добавил больше позора её действиям. — Кушать хочу, — тихо прошептала она, краснея до самых кончиков ушей, потому что за всю свою жизнь ни разу не приготовила ничего съедобного, ничего, кроме отваров, которые варила в Тэхеновом лазарете по его указаниям, отмеряя травы и заливая их кипятком. Мама всегда твердила, что надо научиться, и что она никудышная омега, будет очень плохой женой, если даже каши сварить не сумеет, но времени у той не было — кто же тогда бегал бы за братом хвостиком, перенимая у того все альфьи качества, кто бы лазил по деревьям, кто перекинувшись играл бы с Хосоком в догонялки в лесу, если не она?  — Ещё немного… — прохрипел альфа, проводя рукой по лицу, пытаясь отогнать сон, который никак не желал отпускать, — чего ты там мнёшься? Подойди поближе, я тебя не расслышал. Ари вплотную приблизилась к кровати со стороны Чимина, и колени её коснулись матраца, вдавившись в мягкий край, а сама она замерла, не зная, куда деть руки и как смотреть на него такого растрёпанного и опасного даже в этом полусонном состоянии. — Я сказала, что хочу… Но договорить она не успела. Пак схватил её под коленями, пальцами впился в мягкую ткань платья, немного нажал, заставляя нагнуться, а потом рванул на себя, и Ари, не успевшая даже охнуть, уже лежала на нём, прижатая его рукой, чувствуя, как его грудь вздымается под её грудью, как сердце колотится где-то совсем рядом. — А я могу съесть тебя на завтрак? — прошептал он ей прямо в ошарашенное лицо, — на чём мы там остановились? Ты сказала мне «пожалуйста…», но не объяснила, что имела в виду. Расскажешь? Ари открыла рот и тут же захлопнула обратно, чувствуя, как кровь снова приливает к щекам, заливает шею, уши, даже грудь, выдавая её с потрохами.  — Расскажи, мелкая, — он провёл пальцем по её скуле, собирая с неё жар, — о чём ты просила меня? — Не было такого! — выпалила она, заикаясь, путаясь в словах, — ты остановиться решил и на этом всё! Дальше Хосок пришёл! Она выкрикивала это, понимая, что выглядит максимально глупо и неправдиво, что он не верит ни единому её слову, что он помнит всё так же хорошо, как и она. — Да? — его губы растянулись в ленивую, сытую улыбку, — а я другое помню. — Тебя избили, как я вижу, — Ари закусила губу, пытаясь придумать что-то ещё, что могло бы её спасти, — наверное, сильно ударился, раз память отшибло. Ничего, я вот напоминаю тебе, что ничего такого не бы… Чимин мягко прикоснулся к её губам, прерывая этот нескончаемый поток слов. Он обхватил своими губами её нижнюю губу, чуть потянул на себя, играючи, а затем провёл по ней языком, смакуя, заставляя омегу давиться его феромонами.  — Что ты… — выдохнула она, но альфа уже не слушал, потому что его губы накрыли её рот, и этот поцелуй оказался совсем не таким, как вчера, не таким, как несколько секунд назад — он был жадным, почти голодным, будто он всю ночь ждал этого мгновения, будто терпел, сдерживался, а теперь сорвался с цепи. Его рука в её волосах сжалась, приподнимая затылок, заставляя запрокинуть голову, открыться, и Ари подчинилась, потому что не могла иначе, потому что его язык скользнул внутрь, и она почувствовала, как по позвоночнику пробежала такая острая, тягучая волна, что пальцы на его плечах впились в ткань рубахи, смяли её, потянули. Он втянул её нижнюю губу, прикусил, чтобы она вздрогнула, чтобы выдохнула ему в рот этот прерывистый, сбитый звук, и он проглотил его, будто это было самое сладкое, что он пробовал в жизни. Теперь она снова таяла, плавилась, теряла себя в этом поцелуе. Его язык сплетался с её, дразнил, втягивал, снова проникал, и она отвечала, неумело, но так отчаянно, что Чимин низко застонал. Этот звук почти свёл её с ума… Он водил языком по её нёбу, по внутренней стороне щёк, по губам, и каждое движение отдавалось где-то внизу живота тянущей, ноющей пустотой, которую хотелось заполнить, утолить, и она не узнавала себя, не узнавала эти стоны, что рвались из груди, не узнавала эти пальцы, что уже не толкали его, а тянули за ворот, ближе, ещё ближе. Чимин оторвался на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и Ари увидела его глаза — выжигающие, с расширенными зрачками, в которых не осталось и следа сна, только бесконечный голод, только она. Он смотрел на её припухшие губы, на её раскрасневшиеся щёки, на то, как тяжело она дышит, боясь упустить даже малейшую деталь.  — Скажи ещё раз, — прошептал он хрипло, проводя большим пальцем по её нижней губе, — скажи, что ничего не было. Он перевернул Ари на спину, его тело накрыло её целиком, а колени раздвинули её бёдра, чтобы альфа мог удобнее устроиться между ними.  Его пальцы уже скользнули по краю платья, поддели ткань, потянули вверх, открывая полоску кожи над животом, когда из глубины её желудка вырвался этот низкий, протяжный звук, который рос, ширился, заполнял собой тишину, не оставляя никакой возможности сделать вид, будто это ветер завывает за окном или половицы скрипят под тяжестью чужих шагов. Ари зажмурилась так крепко, что перед глазами поплыли алые круги.  Чимин застыл, уткнувшись лбом в изгиб её шеи, и она слышала, как он тяжело дышит. Тишина длилась недолго, а потом он громко выдохнул, и она не могла разобрать, смеётся он или проклинает всё на свете, но его тело, такое горячее, вдруг ослабло, обмякло, и он прижался к ней всем весом, уткнулся носом в её ключицу и замер, только плечи его вздрагивали. — Сдаюсь, сдаюсь, мелкая. Пойдём, накормлю тебя, а то ты меня позоришь перед всей деревней — уморить с голоду мужа решила в первый же день.  —- Клубящийся пар поднимался от наваристого мясного супа, который с особым усердием готовил Чимин прямо на глазах у Ари, доказывая той своё превосходство даже в этом. Их дом наполнился вкуснейшим запахом еды, что слюнки текли сами собой, позоря омегу ещё больше. — Не думала, что у будущего вожака было время научиться готовке, — она нетерпеливо поднесла ложку к губам, дунула раз, другой, третий, и, решив, что достаточно, отпила, тут же обожглась и зашипела, высовывая язык, будто нашкодивший котёнок, — айщ, горячо… — Осторожнее, о луна, он же ещё совсем горячий! — Чимин недовольно сложил руки на груди. — Не вижу ничего плохого в том, чтобы альфа умел готовить, или стирать, убирать, да что угодно. Чем больше знаний, тем легче живётся. А я многое умею. И тебя научу, ты не переживай. Ари никакой пошлости за этими словами не уличила, но на всякий случай закатила глаза — так, для порядка, чтобы не подумал, что она вот так просто сдаётся и соглашается со всем, что он говорит. — Я не переживаю ни о чём, — она отставила тарелку, складывая руки на груди, и вздёрнула подбородок, пытаясь выглядеть как можно более независимой, — тебя никто не заставлял жениться на мне, поэтому стоило быть готовым к тому, что шестнадцатилетняя омега многого не умеет. Если хотел хозяйственную, надо было искать себе другую, постарше.  — Омег подготавливают с самого детства, — Чимин присел напротив, опираясь локтями о стол, — к тому, что они будут очагом в доме, должны уметь все домашние обязанности и вести хозяйство, быть хорошей матерью и женой, угождать своему альфе. Он сдержал усмешку, завидев, как искривилось лицо Ари, как она сжала кулаки, готовая выдать что-то яростное и колкое, и продолжил, мягко, не давая ей сорваться: — Но я, конечно же, не принуждаю. Ничего не жду и не прошу от тебя. Всему научу, ты только попроси. Она уставилась на потемневший синяк на его скуле, зубами помяв нижнюю губу, но спросить, отчего-то, не решалась, как будто уже заранее знает ответ и не хочет его слышать, как будто если не спросит, то и не случилось ничего страшного, и можно жить дальше, не открывая эту дверь, за которой только боль и темнота. Проследив за её взглядом, Чимин вздохнул и, не дожидаясь вопроса, сказал сам, потому что понял всё по её лицу, по тому, как побелели костяшки её пальцев, как она вся сжалась, будто ожидая удара. — Чонгук полхаты разрушил, напился, все окна повыбивал в родительском доме, — он звучал устало, будто рассказывал о чем-то привычном, давно надоевшем, — пришлось успокаивать, куда деваться? У Ари задрожала нижняя губа и вспотели ладони.  «Хочешь, я не позволю ему этой ночью тронуть тебя?» Слова Чонгука так ясно прозвучали в голове, хотя уже порядком подзабылись за прошлую ночь, вылетели из головы, которая помутилась из-за действий Чимина, из-за его губ, его рук, его голоса, что звучал так сладко, что она готова была забыть всё на свете. Её сердце будто кто-то сжал в своей ладони, сильно-сильно, пытаясь сделать так, чтобы оно взорвалось, разлетелось на куски. — Не хочу, чтобы проблемы моей семьи касались тебя, — тихо говорит Чимин, толкнув языком в щёку, — поэтому и дом вот, — он разводит руками, обводя их нехитрое хозяйство, — построил. — А я разве — не твоя семья? — вырывается у Ари прежде, чем она успевает подумать, и она тут же стушевывается, потому что, в общем-то, не была настолько близка с Пак Чимином, чтобы предъявлять ему что-либо, копаться в его личном, выпытывать, и сама ведь не была честна с ним, прятала правду, умалчивала, врала, когда спрашивали. — Ты моя семья, — его голос становится мягче, — но отдельная. Только моя. Там, где уже нет ни моих родителей, ни моего брата. Пусть они и их проблемы останутся в вожаковом доме. Я с ними сам разберусь, тебе это незачем. — Почему ты… — Ари мнёт край скатерти, не решаясь поднять глаза, но уже не может остановиться, чувствуя, как слова рвутся наружу, — почему вы не ладите с Чонгуком? Одна кровь, братья, разве это… правильно? Стая уже заметила ваши распри, на имени Ким Намджуна это очень сильно сказывается. Она боится сказать лишнего, боится, что он разозлится, замкнётся, отодвинет её обратно за ту черту, которую она сама не заметила, как переступила, но уже не может замолчать, копая всё глубже, будто ей мало той боли, что уже есть, будто она хочет добавить себе ещё. — Я Чонгука не виню, — голос Чимина звучит глухо, — родителей тоже не могу, но на них вины всё же больше. Джуни только и делал, что подготавливал меня к должности следующего вожака: на младшего ни времени, ни сил не оставалось. Тот был предоставлен сам себе, поэтому и вырос таким нелюдимым, каким-то… диким. Он облизывает пересохшие губы, и Ари видит, как напряжены его плечи, как он сжимает пальцы в кулак, разжимает, снова сжимает. — Он очень старался всего добиться сам, получить отцовское признание, доказать, что ничем не хуже меня. Но он никогда и не был хуже, черт. Чонгук всегда был сильнее меня во всём. Раньше начал охотиться, раньше начал тренироваться. Да он же ходячие мышцы. И это сложно было не заметить. Пошли слухи, что младший больше подходит на роль будущего вожака. Отец взбесился, выгнал того из дому. Не знаю, если честно, почему он так яро был помешан именно на мне. — Может, было что-то, что знал отец, но не знал ты? — Ари не могла поверить, что Чонгук такой невинный и бедный во всей этой ситуации, не могла представить его жертвой, обиженным ребёнком, который просто недополучил любви, потому что её сознание хранило другое — его руки, его голос, его запах, впившийся в ноздри той страшной ночью. Его вообще никаким образом не хотелось оправдывать, даже сейчас, даже слушая эту историю, даже видя, как тяжело даётся Чимину каждое слово. — Он младше меня на четыре года, — Чимин усмехнулся горько, одними уголками губ, — я знаю его как пять пальцев. Родители просто больше вложились в моё воспитание. Я не виню его, — повторил он, — он вправе злиться, срываться. Я с этим справлюсь. Это не что-то новое для меня. Омега заламывает жалобно брови, пропуская через себя чужую боль. Слышать всё это неприятно, и она хочет, чтобы этот разговор закончился.  — Он никогда не был плохим, — Чимин смотрит куда-то в сторону, на заиндевевшее окно, за которым уже сгущаются сумерки, — просто сломанным. Слишком рано оставленным один на один с собой. Я помню, каким он был до всего этого — весёлым, шумным, вечно прилипал ко мне, таскался хвостом, хотел быть таким же, как я, делал всё, что делал я, только в сто раз усерднее. Он замолкает, и в тишине слышно только, как потрескивают дрова в печи, как ветер гуляет за стенами, как тяжело и размеренно дышит Ари, боясь нарушить это хрупкое, болезненное спокойствие. — А потом отец начал меня готовить: водить на собрания старейшин, брать в патрули, на переговоры. Чонгук оставался дома. Сначала просился с нами, потом перестал. Начал пропадать в лесу, возвращался поздно, злой, молчаливый. Я пытался поговорить с ним, но он отмахивался, говорил, что всё в порядке, что ему так лучше. А я… я поверил. Мне было удобно верить, что он просто вырос, что ему нужно своё пространство, что он справляется. Я думал, что у меня есть время, что мы ещё успеем, что когда-нибудь всё наладится. А потом стало поздно. Он замолкает, и Ари сидит, не в силах пошевелиться, только смотрит на его профиль, на то, как свет от печи падает на его лицо, высвечивая скулы, тени под глазами, эту новую отметину, которую оставил брат, и думает о том, что этот человек, сидящий напротив, сломан не меньше, чем тот, кого он пытается оправдать. —- Весь оставшийся вечер они больше не разговаривают: каждый думает о своём, погружённый в те мысли, которые не выскажешь вслух, не разделишь с другим, даже если этот другой теперь самый близкий человек на свете. Ари сидит, обхватив руками колени, и смотрит на огонь в печи, как он лижет почерневшие поленья, как угли тлеют, разгораются, снова затихают, и в этом бесконечном танце пламени она пытается найти ответы на вопросы, которых боится даже задать самой себе. Она понимает, что какой бы тяжёлой ни была жизнь Чонгука, какие бы обиды ни копились в нём с детства, как бы ни был он обделён любовью и заботой, — он поступил отвратительно, подло, изнасиловав невесту родного брата, и она никогда, никогда не сможет ему этого простить. И ей с этим жить до конца своих дней, носить эту правду в себе, прятать её глубоко ото всех, так глубоко, чтобы никто и никогда не вытащил на свет. А ещё хуже то, что она не знает, какова будет реакция Чимина, когда правда вскроется. Да и скрывать уже долго не получится — они теперь живут под одной крышей, делят одну постель… Муж и жена. Чимин сидит на лавке у окна, опершись локтями о колени, и смотрит куда-то в темноту, за которой уже не разглядеть ни домов, ни деревьев, ни тропинок, только бесконечная, глубокая ночь, поглотившая всё вокруг. В профиль он кажется старше, чем есть. Ари смотрит на него и думает, что, может быть, они оба сломаны, каждый по-своему, и, может быть, именно поэтому им суждено быть вместе, чтобы учиться жить заново, чтобы лечить друг друга, чтобы найти в этом сломанном мире что-то целое, что-то, что будет принадлежать лишь им двоим. Снова стук в дверь вырывает омегу из её мыслей, но в этот раз этот стук робкий, едва слышный, точно тот, кто стучится, не уверен, что хочет потревожить домочадцев. Чимин поднимается с лавки и идёт открывать, бросив на Ари мимолётный взгляд, означающий, что он тоже понятия не имеет, кого принесло вечером. — Привет, — слышится голос Джию, которая мнётся у порога, переминаясь с ноги на ногу, — впустите? Чимин отходит, пропуская гостью внутрь. Белые волосы девушки всё ещё хранят на себе не оттаявшие снежинки. — Привет, — Ари подходит к ней и заключает в объятия, — ты такая холодная. Проходи-проходи, отогрейся. — Спасибо, то есть… Нет, — Джию пожимает плечами, но от объятий не отстраняется, — я пришла позвать тебя прогуляться. Поболтаем? Хочу тебе кое-что рассказать. Она бросает на Чимина многозначительный взгляд, намекая, что при нем говорить не хочет, и Ари чувствует, как внутри шевелится что-то нехорошее, какое-то смутное беспокойство, которое она не может объяснить. — Сейчас? — она отстраняется, заглядывает в лицо подруге, пытаясь понять, что за спешка, — уже стемнело… Может, лучше тут поболтаем? Я чаю заварю, печка горячая, посидим, поговорим. — Нет, — Джию качает головой, упираясь, — я хочу пройтись, устала сидеть в четырёх стенах, дышать одним воздухом.  Ари понимающе кивает, потому что знает это чувство, когда стены давят, когда воздух становится тяжёлым, когда хочется просто выйти, дышать, идти, неважно куда, лишь бы не сидеть на месте. Но всё ещё не знает, что ей ответить. Уже сгущаются сумерки, заметно похолодало, метёт, и в такую погоду даже из дома выходить не хочется, а они — гулять. Но и отказывать так не хочется, потому что Ари понимает, каково ей: никуда не выходить, сидеть лишь в ожидании своего альфы. Чужой дом, чужие люди. — Чимин, — она оборачивается к мужу, который всё это время стоял у порога, не вмешиваясь, только смотрел, и видит, как между его бровями пролегает складка, как он недоволен, — ты не против, если я оставлю тебя ненадолго? — Да, хорошо. Мне всё равно нужно зайти к вожаку. Только давайте и вправду недолго, чтобы мне не пришлось потом вас искать. —- Выйдя на улицу, Ари ничуть не жалеет, что решила надеть дубленку Чимина: в ней так тепло, что омега приятно жмурится, вдыхая у ворота его сладкий запах, который успел въесться в мех и теперь окутывает её со всех сторон. Она идёт по свежему снегу, который только начал укрывать тропинку, и чувствует, как под ногами хрустит наст, как мороз пощипывает щёки, как воздух, холодный и чистый, наполняет лёгкие, прогоняя остатки той тяжести, что навалилась за вечер. — По лесу прогуляемся? — спрашивает Ари, заметив, что Джию ведёт их именно туда, своими ботинками притаптывая снег, прокладывая дорогу. — Да, — голос беловолосой звучит спокойно,— луна осветит нам путь. Можем перекинуться, побегать. Твоя волчица давно не разминалась. — Воздержусь, — Ари смеётся, поправляя воротник, — моя волчица зимой впадает в спячку, ей совсем не нравится морозить свои лапки. Она у меня хитрюга, любит тепло, печку, чай горячий, а не по сугробам скакать. Она говорит это и думает, что, наверное, это правда — её волчица притихла, затаилась где-то глубоко, не рвётся наружу, не требует выйти, показать себя. — Так, о чём ты хотела поговорить? — Ари ускоряет шаг, чтобы догнать Джию, которая идёт всё быстрее, и её белые волосы мелькают между стволами деревьев. — Хотела поделиться с тобой прошлой жизнью, — Джию вздыхает, не прекращая идти вперёд, лишь изредка оборачиваясь, чтобы посмотреть, не отстала ли Ари, — слушаешь? — Да, но… — Ари спотыкается о корягу, припадает на одну ногу, но удерживает равновесие и снова бежит за подругой, чувствуя, как снег набивается в сапоги, как холод пробирается под одежду, — зачем так спешить? Идём в какое-то определённое место? — Да, — Джию оборачивается, и на её лице, освещённом луной, появляется улыбка, такая широкая, такая светлая, что Ари на мгновение теряет бдительность, — я покажу тебе кое-что. Не отставай. Лес вокруг становится всё гуще, деревья смыкаются над головой, пропуская лишь редкие лунные блики, что скользят по снегу, выхватывая из темноты то корявый корень, то низкую ветку, то чей-то след, уже наполовину заметённый свежим снегом. Ари с трудом поспевает за Джию, которая идёт так быстро, будто знает эту тропу наизусть. — Джию, — окликает Ари, когда впереди между стволами показывается просвет, — ты куда привела меня? Мы далеко от дома? — Сейчас увидишь, — отвечает та, не оборачиваясь, и ускоряет шаг. На поляне, залитой лунным светом, стоит хижина. Маленькая, срубленная из тёмного, почерневшего от времени дерева, с низкой дверью и крошечным окошком, в котором горит свет. Дым из трубы не идёт, и Ари вдруг понимает, что этот огонь зажгли совсем недавно, может быть, только для того, чтобы она увидела его издалека, чтобы пошла на свет, как мотылёк, не чуя беды. — Заходи, — Джию останавливается у порога, откидывает тяжёлую деревянную щеколду и толкает дверь, которая с тихим скрипом отворяется.  — Чей это домик? — Ари смотрит на этот тёплый, уютный свет, льющийся изнутри, и чувствует, как ноги сами собой несут её вперёд, как руки сами поднимаются, чтобы толкнуть дверь. Девушка переступает порог, оказывается внутри, осматривается, и только тогда слышит за спиной: — Прости меня. Она оборачивается, но дверь уже захлопывается с глухим, тяжёлым звуком, щеколда лязгает, и сквозь щели доносится голос Джию, приглушённый, но отчётливый: — Он просто хочет поговорить. Прошу тебя, не кричи.  Ари бросается к двери, дёргает ручку, колотит кулаком по дереву, но та не поддаётся. Она стоит посреди этой хижины, не в силах пошевелиться, не веря происходящему, и только свет свечи, стоящей на столе, танцует перед глазами, выхватывая из темноты знакомые очертания. Чонгук сидит в кресле в углу, закинув ногу на ногу, и смотрит своими жёлтыми глазами на свою самую желанную добычу, которая вновь попалась в его ловушку — сама себя преподнесла на блюдечке голодному зверю, даже не подозревая, что именно её ждёт внутри этой тёплой, уютной, пахнущей смолой хижины. — Да нет, нет, — Ари прижимается спиной к двери, и издаёт надломленный, полный отчаяния смешок, который больше похож на всхлип, — это должно быть шутка какая-то? Я в бреду? Мне сейчас всё это снится, да? — Цветочек, не стой как окаянная. Подойди, поговорим о том, что ты мне теперь задолжала. — Открой эту грёбаную дверь, Чон, — голос Ари срывается на крик, она сжимает руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь унять дрожь, что колотит её всё сильнее, — я клянусь, я тебе глаза выцарапаю, я тебя убью, я... Она замолкает, потому что голос не слушается, превращается в хрип, и только страх, холодный и липкий, заполняет грудь, не давая дышать. — Я не ослаблена течкой, — выдавливает она, — поэтому приложу максимум усилий, чтобы защититься. Я не та, что была тогда. Я не позволю тебе... — Не бойся, мой ангел, — Чонгук поднимается с кресла, плавно вытягиваясь в свой могучий рост, и Ари кажется, что он заполняет собой всю хижину, что некуда бежать, негде спрятаться, — я не трону тебя, если ты не принудишь меня и будешь послушной. Он делает шаг к ней, и Ари вжимается в дверь, чувствуя, как ручка впивается в поясницу, как дерево трещит под её весом. — Блять, — Чонгук кривится, и в его голосе проскальзывает что-то злое, — сними его одежду. Не зли меня, прошу тебя. Я так не хочу делать тебе больно. Ари вцепляется пальцами в дубленку. — Только попробуй, — выдыхает она, и голос её звенит, как натянутая струна, — не подходи ко мне. Чонгук останавливается в двух шагах, его дыхание касается её лица, терпкий запах пробивается сквозь тот, что она пытается удержать в лёгких, въедается в ноздри, заставляя память выкидывать картинки, которые она так старательно прятала. — Какая же ты, — говорит он, и в голосе его слышится что-то восхищённое, — даже сейчас, когда понимаешь, что никто не придёт, ты всё равно стоишь, царапаешься, кусаешься. Он протягивает руку, но пальцы Чонгука не касаются её, только гладят ворот дубленки. — Сними, — его голос становится тише, — не заставляй меня срывать её вместе с твоей кожей. — Он же убьёт тебя, что ты… творишь? Я его жена. Она кладёт руку поверх его, и при соприкосновении их кожи по пальцам пробегает ток, но она не отдёргивает, только тянет ворот дубленки вниз, чтобы его взору открылась пульсирующая метка, багровеющая на шее, доказывающая её принадлежность Пак Чимину. — Что это, по-твоему? Приди в себя! То, что ты делаешь, будет стоит тебе жизни! Чонгук не отводит взгляда от метки, и Ари видит, как темнеют его глаза, как всё его лицо каменеет, превращаясь в маску, за которой невозможно разобрать ни одной эмоции. — У меня дежавю, — он поднимает глаза, встречаясь с ней взглядом, — помнится, подобный разговор у нас уже был.