Поцелованный солнцем

Дверь лазарета захлопнулась, отсекая ярость Чимина и испуганный взгляд Ари. Тэхён остался один в стерильной тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Джию и сухим треском поленьев в печи. Он медленно повернулся к лавке. Джию лежала, свернувшись калачиком. Тэхён вздохнул, потирая переносицу. Раздражение неприятно щекотало горло. Ему отчаянно хотелось выплеснуть на этих наглых волков всю свою желчь за то, что они бесцеремонно ворвались в его покой и вырвали из рук работу. Ким как раз колдовал над новым отваром, рецепт которого он буквально выудил у старого городского приятеля. Мин Юнги, работающий в обычной человеческой аптеке, был, пожалуй, единственным, кто знал о Тэхёне абсолютно всё: от его истинного происхождения до того, каким выдающимся лекарем тот стал на самом деле. Юнги не был оборотнем, но их дружба, начавшаяся еще в студенческие годы, с тех пор только крепла. Тэхён обожал эти часы уединения, когда можно было остаться один на один с банками, склянками и терпкими ароматами трав, экспериментируя и создавая нечто уникальное. Стая под его присмотром могла спать спокойно — в этих надежных руках любая хворь отступала. Но сейчас тишина его обители была осквернена чужим присутствием. Тэхён бросил мимолетный взгляд на стол, где остывал неоконченный эликсир, и с трудом подавил вздох досады. — Поднимайся, — негромко бросил Тэхён, — ушли мать с отцом, больше нет смысла притворяться. Джию тихонько приоткрыла один глаз, осторожно осматривая помещение лазарета, пока её взгляд не наткнулся на стоящего неподалеку Тэхёна. Омега тут же поднялась и села на жесткой лавке, плотно нахмурив брови. Присутствие этого альфы заставляло её внутренне ощетиниться. — Мать с отцом? — переспросила она, буквально сверля в Тэхёне дыру своим взглядом. Ей до тошноты не нравился этот бездарный лекарь. Джию не могла простить ему того хладнокровия, с которым он отнесся к её самой дорогой потере. Перед глазами до сих пор стояла та сцена: она, захлебываясь в надрывном плаче, на коленях умоляла его спасти дедушку. А Ким лишь злился, цедил сквозь зубы приказы убрать её подальше, чтобы она не путалась под ногами и не мешала. В итоге он так и не сотворил чуда, оставив Джию один на один с её выжигающим горем. — Чимин и Ари, — пояснил он, игнорируя волны ненависти, исходящие от омеги. — Ведут себя как встревоженные родители, пока ты тут разыгрываешь предсмертную агонию. Иначе я понять не могу, чего ты к новоиспеченной семье привязалась, коль их дочерью не являешься?  Он подошел ближе, и в воздухе смешались запахи его стерильных трав и её горькой, как полынь, злости. Тэхён бесцеремонно протянул руку, чтобы коснуться её лба, но Джию резко отшатнулась, едва не свалившись на пол.  — Не трогай меня, — прошипела она. — Своего «мастерства» ты уже показал достаточно. Тэхён замер, и на мгновение в его глазах промелькнуло что-то острое, как скальпель. Он прекрасно понял, о чем она говорит. Ошибка прошлого или просто предел человеческих возможностей — он никогда не оправдывался.  Тэхён богом не являлся, чтобы чужие судьбы вершить. Кому суждено было умереть, того косая и забрала в свой час, как бы он ни бился. Он боролся за ту хрупкую жизнь, пытался вырвать её из костлявых лап, но не всегда это удавалось — медицина не всесильна. И винить лекаря в случившемся было последним делом, но Джию было плевать на логику. А Ким глупых омег на дух не переносил. Он и Ари не позволял сопли на кулак наматывать: всегда по шее давал, чтобы собранней была и не глупила впредь.  — Мне всё равно, зачем ты это устроила. Если это помогло моей сестре избежать скандала — считай, я этого не заметил. А теперь ступай, возвращайся к своей новой семье, к своему альфе. Живите долго и счастливо и, главное, не болейте, чтобы мои лекарские руки никогда вас больше не касались, — Тэхён буквально выплюнул эти слова. — Ты будешь последним в этой стае, к кому я обращусь за помощью, если что-то случится, — отчеканила Джию, резко поднимаясь на ноги. Она демонстративно отряхнула пыль со штанов. На самом деле никакой пыли там не было — в лазарете Кима всегда царила стерильная чистота, но ей жизненно необходимо было показать, как ей мерзко здесь находиться. Этим коротким, брезгливым жестом она дала понять: для неё вся его обитель, вместе с его хвалеными отварами, не более чем грязь под ногами. — Дверь там же, где и была, — бросил он через плечо, возвращаясь к своему монотонному занятию. Джию ждать себя не заставила. Она резко развернулась и направилась к выходу, стараясь шагать как можно тверже, вбивая подошвы сапог в доски пола, хотя со стороны всё равно больше походила на обиженного ребенка. — Дверь за собой закрой, — бросил он вдогонку, зная, что это разозлит ее еще больше.  Омега хмыкнула. Она толкнула тяжелую дверь, и в лицо ей ударил колючий ночной воздух. Оставив Тэхёна в его царстве банок и склянок, Джию шагнула в темноту, решив для себя раз и навсегда: лучше сгинуть в лесу, чем еще раз позволить этому человеку увидеть свою слабость. И когда спектакль в лазарете был окончен, ей нужно было придумать, как смотреть в глаза Ари и что говорить Чимину, если тот решит продолжить допрос. —- Никакого допроса больше не последовало. Казалось, о Джию в суматохе и вовсе забыли. Лишь матушка Чонгука, чуткая и нежная омега, старалась окружить её заботой, чтобы незваная гостья из чужой стаи не томилась в одиночестве. Но одиночество никогда не пугало Джию. Напротив, оно было её привычным спутником. Почти всю свою жизнь юная волчица чувствовала себя обузой, лишним звеном в отлаженной цепи, нежеланным ребенком, чьё само существование было ошибкой. Её мать, чей образ едва сохранился в памяти туманным пятном, когда-то совершила непростительное: нагуляла дитя от врага из соседнего поселения. Когда стая узнала правду, на женщину обрушились лавины грязи и презрения. Клеймо «чужой подстилки» преследовало её до самого конца, который она выбрала сама. Стоило Джию исполниться три года, как мать, не выдержав гнета позора, свела счеты с жизнью прямо в сарае. Её бездыханное тело нашел собственный отец — старейшина стаи. Всё, что осталось ему от единственной дочери, это маленькая, ни в чем не повинная девочка. На плечи пожилого мужчины легла тяжкая ноша: растить омегу, чьё имя было запятнано еще в колыбели из-за грехов матери. К Джию относились враждебно. Другие волки кривились при её появлении, сверстники гнали её взашей, едва она пыталась подойти к их играм. Ребенком она не понимала этого холода. Почему с ней не хотят дружить? Почему на неё смотрят с такой неприкрытой ненавистью? Чем она заслужила эти колючие взгляды? Авторитет старейшины был высок, но даже он мерк, стоило зайти речи о той, что предала своих, разделив ложе с врагом. По мере того как Джию взрослела, ярлыки в её адрес становились всё более красноречивыми и грязными. Если в детстве она была лишь «дочерью предательницы», то после четырнадцати зим её и саму стали клеймить теми же словами. Альфы больше не стеснялись: в её сторону летели липкие шутки и сальные взгляды, в которых не было ни капли уважения, только животный интерес к «испорченной» крови. Но если её мать оказалась слабой, сломленной под весом общественного презрения, то Джию была вылеплена из другого теста. Со временем в её жилах вместо обиды на весь мир начала бурлить тягучая, обжигающая злость. Она больше не прятала взгляд — она скалилась. Омега бесстрашно лезла в драку при малейшей провокации: будь то косой взгляд или брошенное в спину наглое слово. Почти всегда Джию ходила с багровыми ссадинами и синяками, расцветавшими на бледной коже. Несмотря на ярость, буквально вросшую под кожу, она не всегда могла отбиться от тех, кто был сильнее, даже если сама бросалась в бой первой. Боль лишь подпитывала её внутренний огонь, превращая загнанного ребенка в колючего, опасного зверя. Сокджин, их вожак, предпочитал оставаться в тени этой вражды. Он прекрасно знал, что само существование дочери врага было вечным камнем преткновения и причиной распрей внутри поселения. И хотя Ким глубоко уважал старейшину, он понимал: открытое вмешательство означало бы пойти наперекор всей стае. Оборотни не желали принимать «чужую» кровь, и вожак не спешил усмирять их гнев, позволяя Джию самой выгрызать себе право на воздух в этом жестоком мире. До поры до времени с этим всем еще можно было мириться и даже вполне сносно существовать, если научиться вовремя закрывать глаза и не обращать внимания. Но Джию никогда не умела игнорировать выпады в свою сторону. За свою строптивость она и заработала новое прозвище, которое прицепилось к ней, словно колючка: Дикарка. Словно она была не человеком, а диким животным, которое посмело пререкаться с более сильными хищниками и наотрез отказывалось склонять голову. Её стороной обходили даже другие омеги. Казалось бы, они должны были проявить хоть каплю солидарности, но ничего подобного не было и в помине. Напротив, они бросали на неё брезгливые взгляды и шептались за спиной. Те, кто был посмелее, могли исподтишка окатить холодной водой или толкнуть в грязь, подставив подножку, а после — громко и визгливо, подражая гиенам, смеяться ей в лицо. А потом старейшина слег. Тяжелая, изнуряющая болезнь вцепилась в него и никак не хотела отпускать. В тот момент на хрупкие плечи омеги легла непосильная ответственность и за их дом, и за пропитание. Джию пришлось самой выходить на охоту, потому что она прекрасно знала: по доброте душевной никто из стаи куском мяса не поделится. Старый альфа в одночасье стал для поселения ненужной обузой. Его слово, когда-то веское, больше не имело прежней силы. Теперь единственным человеком, который заботился о нем и оберегал его покой, осталась его внучка. Та самая, с «грязной» кровью. Дикарка. Спустя еще месяц дедушке стало совсем плохо. Он почти перестал притрагиваться к еде, впадая в тяжелый, беспокойный затяжной сон. Всё чаще в редкие минуты бодрствования он шептал, что смерть уже заждалась его на пороге, что вот-вот — и она заберет его в мир иной. Джию, захлебываясь в немых слезах, отказывалась сдаваться. Она упрямо утирала мокрые щеки и продолжала заботиться о нем, работая на износ, лишь бы продлить его дни. Лекарь в их стае был никакущий — одно название. Весь его талант ограничивался лечением легкой простуды у волчат, а за серьезные недуги он даже не брался, трусливо отступая перед болезнью. Джию понимала: если и дальше пускать всё на самотек, дедушки скоро не станет. Эта мысль была страшнее любого кошмара. Дедушка был для неё всем миром: он заменил ей и отца, и погибшую мать. Он был единственным другом, которого у неё никогда не было в этой враждебной стае. Как же она могла его потерять?  Тогда Джию твердо решила: она пойдет к Сокджину и на коленях будет умолять его позвать другого лекаря, о котором в округе ходило множество невероятных слухов.  Говорили, Ким Тэхён — врачеватель от бога, у него поистине золотые руки, а может, сами духи предков одарили его особым даром исцеления. Что бы это ни было на самом деле, Тэхён был нужен Джию как воздух, чего бы ей это ни стоило. Как она и ожидала, вожак не спешил идти навстречу. Сокджин дорожил своими дружескими отношениями с Намджуном и не хотел лишний раз обременять его или рисковать положением ради «дикарки». Услышав первый холодный отказ, Джию едва не захлебнулась в собственном отчаянии. Как же так?! Ведь никто на свете, кроме этого таинственного Кима, не сможет помочь, вылечить, снова поставить дедушку на ноги. За его появление нужно было бороться до последнего вздоха. И она боролась. Кое-как, буквально ползая в ногах у вожака и захлебываясь в слезах, она вымаливала этот шанс. Джию клялась всем святым, что больше никогда не затеет ни одной драки, что не проронит ни единого дурного слова в адрес соплеменников, что всё стерпит и всё снесет, лишь бы он помог. И в итоге ей удалось: видя этот нечеловеческий надрыв, Сокджин всё же сдался и согласился уговорить Тэхёна проведать их стаю.  Этот роковой день навсегда въелся в память Джию. Дыхание у дедушки стало совсем затрудненным, он почти перестал разговаривать. Когда Тэхён опустился со своими принадлежностями рядом с больным, тот уже не мог вымолвить и слова. Джию, захлебываясь слезами, сбивчиво рассказывала о его состоянии и просила, нет — умоляла спасти единственного родного ей человека. Удивительно, но она даже не помнила, что Пак Чимин тоже был там. Омега никого и ничего вокруг не замечала: всё её внимание было сосредоточено лишь на молитвах. Ким ругался и требовал выпроводить её за дверь. Его раздражали её мольбы, непрекращающиеся всхлипывания и всё то, что мешало сосредоточиться на работе. Джию всё же вышла на улицу, где уже воцарилась глубокая, темная ночь. Она сидела на крыльце, крепко скрестив руки на груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение и безмолвно взывая к небесам. Чуда не случилось. Небеса остались глухи, а молитвы канули в лету, так и не достигнув цели. Джию стояла у постели, охваченная самыми отвратительными чувствами. На кровати уже холодело бездыханное тело её любимого дедушки. Ким Тэхён молча собирал свои принадлежности обратно в сумку, выглядя при этом жутко изнеможденным. Джию неотрывно смотрела на его лицо опухшими от слез глазами, чувствуя, как в груди разгорается яростный огонь. В её глазах он был виноват лишь в том, что совсем не оправдал её отчаянных ожиданий. И что же тогда этот «одаренный» Ким Тэхён из себя представлял? Н и ч е р т а. И руки у него вовсе не золотые, и способностей, как видно, нет никаких. В этот момент он казался ей таким же бесполезным, как и их местный лекарь. Таким же никчемным. Джию изнутри сжирали злобные черви — они копошились в самом нутре, заполняя всё её существо горькой желчью. В ту минуту она ненавидела эту стаю, эту деревню, саму свою жизнь и, больше всего, Ким Тэхена. Она не могла простить ему то, что он даже не позволил ей попрощаться с человеком, который её вырастил. Из-за него она так и не успела сказать дедушке в последний раз, как сильно она его любит. Оставшись совсем одна, Джию провела в опустевшем доме всего два дня. А затем начался её личный ад в лице обнаглевших альф. Теперь они могли явиться посреди ночи и начать неистово колотить в дверь или швырять камни в окна, до смерти пугая её и вырывая из беспокойного сна. Джию осталась без защиты, и они решили действовать куда более жестоко, чувствуя свою безнаказанность. Первое время она давала отпор в своей привычной манере: яростно кидалась в ответ, царапалась и кусалась, словно загнанный зверь. Но осознание пришло быстро — всё изменилось. Теперь никто не пришел бы ей на помощь, никто не вырвал бы её из цепких лап сильного альфы. У неё больше никого не осталось, и, что самое страшное, об этом знали абсолютно все. Ей было всего девятнадцать зим, когда она впервые оказалась распластанной под мерзким альфой. Его друзья окружили их плотным кольцом, присвистывая и отпуская гадкие комментарии. Для них это было лишь «чудесное» представление, где слабая омега из последних сил сопротивлялась, злобно шипя и проклиная всех на свете. Ей было девятнадцать, когда она, обезумев от ужаса, вцепилась зубами в щеку этого самого альфы. Она прокусила плоть так сильно, что горячая кровь брызнула из глубокой раны, заливая ей всё лицо. Оглушенный криком боли, мужчина наотмашь приложил её головой об пол. В глазах помутилось, но в общей суматохе она сумела отползти и выскочить на улицу. Джию ринулась прочь, бежа так быстро, как только позволяли легкие. На ней была лишь тонкая одежда, совершенно не защищавшая от лютого холода. Сзади послышался торжествующий лай и хруст снега: за ней гнались. Они были быстрее, они были проворнее, но им нравилась эта игра в догонялки. Альфы намеренно не сокращали дистанцию, давая жертве призрачную надежду на спасение. Они упивались моментом, зная, что их победа после такой погони будет ощущаться куда более триумфальной. Лес был таким большим и просторным, он словно принимал её в свои объятия, даруя призрачный шанс. Джию даже не заметила момента, когда перекинулась. Бежать сразу стало легче: легкие больше не горели огнем, а густая белая шерсть наконец начала согревать. Она мчалась вперед, сама не зная куда, ведомая лишь инстинктом выживания. Пересечь границу чужой стаи означало верную гибель, но в последние дни смерть больше не пугала её — она виделась единственным возможным освобождением. Когда преследователи почти нагнали её, когда чужие челюсти вот-вот готовы были вцепиться в загривок, впереди внезапно возник черный волк. Он был настолько огромным и могучим, что у волчицы заслезились глаза. Этот зверь мог стать либо её окончательной смертью, либо внезапным спасением. Джию резко затормозила в трех метрах от него, низко присела, а затем совершила отчаянный прыжок, приземляясь прямо ему за спину. Черный волк, оказавшись впереди, даже ухом не повел. Он лишь выставил свою могучую грудь навстречу преследователям и издал такой утробный, предупреждающий рык, что те замерли на месте. Доминантность этого альфы пугала и одновременно завораживала. Джию впервые в жизни оказалась у кого-то за спиной. Впервые она чувствовала на себе чью-то защиту, осознавая, что этот сильный зверь прикрывает её, рыча на её врагов. Впервые за девятнадцать зим ей не нужно было скалиться в одиночку. Это было невероятно, что-то за гранью её понимания. Тяжелая, давящая аура незнакомца быстро остудила пыл преследователей. Трусливые уроды попятились, жалобно скуля и подобострастно склоняя головы. Они не были готовы вступить в схватку с кем-то настолько сильным и первобытно-диким. Приняв позорное поражение, свора ретировалась, скрывшись в лесной чаще. Так Джию и познакомилась с Чон Чонгуком. В тот миг она буквально навязалась ему. У неё была лишь одна мольба — забрать её из ненавистного села, из этой прогнившей стаи, где она была вечной мишенью. И вот как выглядел её ангел: с волосами черными, как смоль, и желтыми, дьявольски завораживающими глазами. Высокий, статный — он казался воплощением чудовищной силы. Какой же он был крутой! От одного его присутствия колени начинали дрожать, а перед глазами рассыпались искры. В этом взгляде не было ни капли той липкой похоти, к которой она привыкла в своей стае. Джию смотрела на него снизу вверх, затаив дыхание, понимая, что этот ангел только что стал для неё единственным шансом на жизнь. Небеса сжалились. Молитвы были услышаны.  — Я всё-всё умею! И за домом следить, и охотиться! И даже драться умею! Я совсем мешать не буду, если скажешь сидеть как мышка в углу — буду сидеть! — Джию тараторила, боясь, что он уйдет прежде, чем она договорит. Чонгук окинул её скептическим взглядом, в котором читалось явное нежелание вешать на себя лишнюю обузу. — Да на кой ты мне сдалась? Отвяжись, омега, я и сам всё умею. — Пожалуйста! Пожалуйста! Не оставляй меня здесь… они вернутся. У меня нет никого. И стая мне не дом! — Голос её сорвался на грани отчаяния. — И что мне Сокджину, прикажешь, сказать? Забираю? Отдавай? — Альфа выжидающе выгнул бровь. — Да не нужна я им! Они только рады будут избавиться от меня! — А мне на кой тогда нужна? Чего ты натворила-то? — Чонгук прищурился, пытаясь разглядеть в её глазах подвох. — Ничего! Клянусь! Мне просто не повезло родиться нежеланной. Чонгук долго на неё смотрел, словно взвешивал что-то на невидимых весах. Взгляд у него был тяжелый, пытливый, пробирающий до самых костей. Ей до боли хотелось отвернуться, зажмуриться, но Джию смирно всё выносила, лишь бы он не засомневался в её желании навсегда покинуть «родную» деревню. — Женой мне пойдешь? — вдруг глухо уронил он. Джию выпучила глаза, невольно ойкнув от неожиданности. Она поперхнулась, с трудом проглотила вставший поперек горла ком и поспешно выкрикнула: — Пойду! «Женой», конечно, было сказано громко. Как только Чонгук привел её в свою деревню и представил всем как свою омегу, он тут же оставил её на попечение семьи, а сам снова стал пропадать в том же лесу. Но круче него она никого в жизни не знала. Он стал её личным спасителем, её верным стражем и той самой каменной стеной, о которой она даже не смела мечтать. Чонгук просто появился и молча перечеркнул всё её прошлое. Он подарил ей дом, семью, и ту самую долгожданную свободу, за которую она так отчаянно боролась все девятнадцать зим. —- Сейчас, находясь в окружении людей, готовых проявить к ней и заботу, и искреннее внимание, Джию чувствовала, как предательски щиплет глаза. С того момента, как она покинула лазарет, прошло около трех дней, но её не отпускало тяжелое, липкое предчувствие. Сначала она списывала это на страх за Ари: у той по какой-то неведомой причине совсем не ладились отношения с Чонгуком. Да и вообще, вся история Ари казалась Джию запутанным клубком: она не хотела замужества, была совсем маленькой и порой выглядела так, будто внутри у неё всё разбилось вдребезги. Джию думала, что это лишь переживания за подругу, но реальность оказалась куда прозаичнее и жестче. Омега слегла. Температура и озноб сменились ужасающим кашлем, который заставлял её легкие сотрясаться в мучительных спазмах — казалось, еще немного, и она их просто выплюнет. Это стало неприятной неожиданностью, хотя удивляться было нечему: в ту ночь Джию слишком долго пробыла на морозе в легкой одежде, так и не додумавшись вовремя перекинуться, чтобы согреться шерстью. Организм, долго державшийся на одном лишь адреналине и страхе, наконец сдался. — Дитя, ну говорила же тебе: одевайся теплее, на улице мороз! — Боен в десятый раз за последний час зашла в комнату, неся на подносе тарелку с исходящим паром бульоном. — Вы, дети, никогда не слушаетесь старших. Она осторожно поставила поднос на прикроватный столик и приложила прохладную ладонь ко лбу омеги, проверяя, не поползла ли температура выше. — Снова жар. Тебя не знобит, случаем? Гляди, как укуталась. Нельзя при такой температуре так сильно себя закапывать, ну-ка, выбирайся из-под одеял. Выпей супчику, а я пока схожу за Тэхёном. Он тебя в три счета на ноги поставит! — Нет! Не надо ни за кем идти! — Джию вскинулась, но тут же зашлась в истеричном, удушающем кашле. Боен всполошилась и принялась легонько похлопывать её по спине, словно та просто подавилась. — Надо, дитя, надо! — возразила она. — Не всё нам, оборотням, так легко дается, как кажется со стороны. Не все болезни уходят сами собой, иногда и нам помощь нужна. Это была просто катастрофа! Настоящий крах всего, во что она верила и о чем так яростно кричала. Она ведь сама себе клялась, что будь он даже последним человеком на земле, она ни за что не попросит у него помощи. Она швыряла ему в лицо такие громкие, колючие слова, полные ненависти и презрения. И вот теперь... Да что же это такое?! «Пройдет само, — лихорадочно убеждала она себя, кутаясь в одеяло. — Организм немного поборется, и иммунитет победит. Оборотни ведь сильные... разве нет? Мы созданы, чтобы выживать». Джию зажмурилась, пытаясь отогнать образ золотых рук, которые не спасли её деда. Она предпочла бы гореть в этом жару вечно, только бы не встречаться с его довольной физиономией.  —- Боен и след простыл, а Джию снова провалилась в беспамятство. Сон превратился в липкий, удушливый кошмар: за ней снова гнались по глубокому снегу, чьи-то грязные руки хватали за плечи, пытаясь распластать на ледяной земле. В ушах звенели унизительные обзывательства, смех, похожий на лай гиен, и проклятия, которые ей выкрикивали в лицо в родной деревне. Она металась по подушке, сгорая от жара, и в этом бреду прошлое и настоящее смешались в одну сплошную пульсирующую боль. Ей казалось, что если она сейчас откроет глаза, то увидит не светлую комнату в доме Чонгука, а оскаленные пасти тех, кто называл её «дикаркой». Грань между спасением и гибелью окончательно стерлась в её измученном сознании. —- Спасением от кошмаров, как ни странно, стал тот, кого видеть хотелось меньше всего. Тэхён приложил к её лбу прохладную, пахнущую целебными травами влажную ткань и принялся мягко массировать её ладонь. Джию обессиленно смотрела в его глаза, чувствуя, как щеки пылают от подскочившей температуры. Всё происходящее казалось затянувшимся бредом. — Твои мышцы окаменели, я просто пытаюсь вернуть их в норму, — зачем-то пояснил Ким, не разрывая их напряженного зрительного контакта. — Хочу пить... в горле пересохло, — едва шевеля бледными губами, прошептала омега. Как ни странно, Тэхён вовсе не выглядел «победителем», торжествующим над её беспомощностью. С привычным ему спокойствием он просто выполнял свою работу.  Он подал ей чашку с водой, осторожно помог немного приподняться и сам поднес край к её губам. Джию сделала несколько глотков, чувствуя, как воспаленное горло болезненно сжимается. — Температура ползет вверх из-за гноя в горле, — снова заговорил лекарь. — Я приготовил отвар, матушка Боен унесла его на кухню немного разогреть. Потерпи. Он быстро снимет боль. Теперь Джию больше не могла смотреть ему в глаза. Ей было невыносимо стыдно. Она отвернула голову в сторону и плотно поджала губы, пока Ким продолжал методично массировать её ладонь, разгоняя кровь. — Простая хворь, точь-в-точь как у несносных волчат, — продолжал Тэхён, — просто приправленная более тяжелыми симптомами из-за переохлаждения. Я поставлю укол, чтобы ночью ты спала спокойно и жар наконец спал. — Ч-что ты поставишь? — Джию резко повернулась к нему, рывком выдернув свою ладонь из его рук. Её глаза округлились и стали похожи на два огромных блюдца. — Боишься уколов, что ли? — Тэхён коротко хмыкнул, заметив её внезапную панику. — Куда ты его поставишь? — Омега ни за что не хотела признаваться, но она до ужаса боялась иголок, ножей и вообще всего острого, чем можно было уколоться или порезаться. Это был её маленький, почти детский страх. Тэхён не выдержал и издал негромкий смешок, качая головой. — Куда же еще? Как и всем вредным волчатам, — он на мгновение задумчиво почесал подбородок, пряча улыбку. — Хм, в ягодицу.