i know you love me

Экран ноутбука был в комнате единственным источником. Нико сидел, поджав ноги в кресло, колени прижаты к груди, пальцы застыли над тачпадом. Он не знал, как здесь оказался. Весь день Льюис смотрел на него как-то иначе. Или не смотрел? Нико уже не понимал. Эта проклятая гонка, этот проклятый подиум, проклятое фото, где они стоят рядом и Льюис улыбается ему, а не в камеру. Нико увеличил это фото вчера ночью. Боже что я делаю? Перед парнем просто вкладка с поиском гугл. Его личный ноутбук в который никто не заходит. В истории бытовые запросы про погоду или концерты его любимых групп. На фоне этого Нико показалось даже смешным то, что тот хотел сделать. Но пальцы сами гадали на клавиши. Подумаешь, я просто посмотрю. Экран заполняется превью. Нико смотрит не дыша и почему-то не может оторвать взгляд от экрана. Как не странно, Росберг не листает, а просто нервно теребит губу. Кликает на первое попавшееся. Видео начинает загружаться, кружок загрузки вращается медленно, мучительно, и Нико чувствует, как сердце колотится где-то в горле. Я могу выключить прямо сейчас, это мой шанс. Он не закрывает. Как на зло в этом видео два парня абсолютно разных, один из которых при этом ещё и афроамериканец. Брюнет сверху, нависает над блондином, их лица близко-близко. Тот целует другого — долго, медленно, не отрываясь. Рука тенятся к щеке и тот нежно погладивает её. Нико смотрит. Его пальцы вцепились в край кресла так, что побелели костяшки. Блин, вроде все как обычно, просто тела. Вместо женщины просто другой мужчина. Брюнет отрывается от губ, опускается ниже. Целует шею, ключицу, грудь. Блондин запрокидывает голову, его рот приоткрывается, дыхание сбивается. Тот продолжает спускаться — живот, внутренняя сторона бедра. Блондин стонет, тихо, почти беззвучно, его пальцы вцепляются в простыню. Нико чувствует, как жар приливает к щекам. Сначала шея, потом скулы, потом уши — горят огнём. Он знает, что сейчас красный, как рак. Хорошо, что в комнате темно и никто не видит. Брюнет возвращается наверх. Их глаза встречаются. Он раздвигает ноги блондина, устраивается между ними, нависает всем телом. Блондин смотрит на него снизу вверх — доверчиво, открыто, жадно. Нико смотрит на этого афроамериканца. На его тёмные кудри, рассыпавшиеся по лбу. На плечи, широкие, сильные. На спину, где под гладкой кожей перекатываются мышцы при каждом движении. На руки, которыми он придерживает бёдра блондина. Тут в голове возник образ, который так же стоит голой спиной к нему в раздевалке. Нико зажмуривается. Сильно, до цветных пятен под веками. Льюис. Именно Льюис целует его шею, ключицу, грудь, шепчет что-то, чего Нико не может расслышать, но от чего ему становится действительно хорошо. Господи, что я делаю. Он открывает глаза. На экране брюнет входит в блондина. Нико видит лицо того, кто снизу — глаза закрыты, рот приоткрыт, брови сведены в мучительном наслаждении. А он был бы таким? Мысль приходит сама, против воли, запретная, сладкая, разрывающая изнутри. Как же стыдно думать о чём-то подобном. Он бы смотрел на меня так? Позволили бы, чтобы я его? Нет, брюнет же тот, кто берёт. Льюис был бы сверху. Нико чувствует, как краска заливает лицо с новой силой. Шея, скулы, уши, даже грудь под футболкой — всё горит. Он сжимает ноги вместе, будто это может спрятать его от собственных мыслей, которые теперь намертво впечатался в сознание. — Что ты со мной делаешь, — шепчет Нико в пустоту, сильно хмурясь и зажмуривая глаза. Колени пытаются скрыть то, что между ними, но Нико сопротивляется. На экране брюнет двигается. Медленно, глубоко, ритмично. Блондин обхватил его ногами, пальцы вцепились в широкие плечи. Его лицо — абсолютное, чистое наслаждение. Он смотрит на брюнета не отрываясь. В его взгляде — доверие, благодарность и что-то ещё. Может быть любовь. Нико смотрит на это выражение и чувствует, как тяжелеет внизу. Не мягко, не постепенно, а настойчиво. Ткань джинсов становится тесной, давит, напоминает о себе каждым ударом пульса. Он хочет закрыть вкладку. Действительно хочет. Его рука замирает над тачпадом, курсор нависает над крестиком. Одно движение. Один клик. Всё исчезнет. Нико не нажимает. Вместо этого он смотрит дальше. Смотрит, как брюнет ускоряется, как блондин выгибается дугой, вцепившись в его плечи. Смотрит, как брюнет изливается в него — на лице улыбка, дыхание срывается на хриплый стон. Блондин также следом, беззвучно, с открытым ртом, всем телом прижимаясь к своему любовнику. Блять, Льюис… Росберг сжимает себя и пытается ускориться, чтобы избежать уже этого кошмара. Ещё несколько движений и… Вот бы… Нико закрывает вкладку. Медленно и аккуратно. Экран гаснет, комната погружается в темноту, только свет уличных фонарей пробивается сквозь щель в шторах. Росберг встает, ноги дрожат, будто он только что пробежал марафон. Ноги несут его в ванную, не включая свет, чтобы не видеть своё отражение. Парень включает холодную воду. Долго держит ладони под ледяной струёй, потом умывается, трёт лицо, будто пытается стереть с него этот проклятый румянец. Волосы намокают у корней. Нико бы в жизни не подумал, что будет думать так о своём друге. — Ты в порядке, — говорит он себе. — Это ничего не значит. Просто гормоны. Просто любопытство. Завтра ты проснёшься, и всё будет как раньше. Он не верит себе. Но он очень хочет верить. Нико выключает воду, вытирает лицо полотенцем. Смотрит на свои руки, на свои пальцы, которые всего несколько минут назад дрожали над клавиатурой, набирая запретные слова. Смотрит на свои джинсы, где всё ещё угадывается твёрдая линия, которую холодная вода не смогла победить. — Прости, — шепчет он в темноту ванной. — Просто… прости. Он не знает, у кого просит прощения. У отца? У Льюиса? У самого себя — за то, что больше не может притворяться? Парень ложится как не странно быстро, даже слишком, для того, что он пережил за сегодняшнюю ночь.

***

Утро ворвалось в комнату вместе с отцом. Нико даже не успел открыть глаза — дверь распахнулась, и в проеме возник Кеке Росберг, уже одетый, выбритый, с чашкой кофе в руке. Таким папа бывал только по утрам после гонок — бодрым, довольным, с каким-то особенным блеском в глазах. — Подъем, соня, — голос отца гулко разнесся по комнате. — К тебе гости. Нико сел на кровати рывком, будто его ударило током. Простыня сползла, и он тут же почувствовал — там, внизу, всё ещё тяжело, всё ещё пульсирует, всё ещё хранит память о прошлой ночи. О Льюисе сверху. О Льюисе, который смотрит на него этим взглядом. Кровь прилила к щекам мгновенно. Он знал, что сейчас красный, пунцовый, как тот дурацкий болид Феликса. Шея горела, уши горели, даже грудь под старой растянутой футболкой, кажется, покрылась пятнами. — Что за гость? — спросил Нико, и голос предательски дрогнул. Он старался звучать обычно, но выходило хрипло и сонно. Отец усмехнулся, сделал глоток кофе. — Увидишь. Скажу только — ты будешь очень рад. — Он подмигнул, и от этого подмигивания сердце Нико провалилось куда-то в желудок, а потом забилось где-то в горле. — Спускайся. И причешись, а то на пугало похож. Нико сидел неподвижно. Смотрел на дверь, на гладкое дерево, на медную ручку, которая чуть блестела в сером утреннем свете. Слушал, как стихают шаги отца в коридоре — сначала громкие, потом тише, потом совсем тихо. Даже в полумраке было видно. Серые спортивные штаны, мягкие, старые, растянутые после сотен стирок, натянулись в одном месте. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет, только не сейчас, пожалуйста… Льюис внизу. Льюис ждёт тебя. Сидит в своей машине, смотрит на дом, на твоё окно. Может быть, он смотрит прямо сейчас. Может быть, он видит, как ты сидишь здесь, в этой кровати, и не можешь встать. Так нельзя. Рывок был резким, неловким — он чуть не запутался в одеяле, чуть не упал, поймал равновесие в последний момент, вцепившись в край тумбочки. Ноги дрожали. В висках стучало. Ты справишься. Ты просто умоешься холодной водой, и всё пройдет. Это просто тело. Не помогло. Нико посмотрел на свое отражение в зеркале. Растрепанные светлые волосы торчат в разные стороны, щеки горят румянцем, глаза лихорадочно блестят. И губы припухшие — с чего бы? Он же ничего не делал. Просто смотрел. Нико закрыл глаза. Его рука легла на живот сама собой — не туда, просто на тёплую кожу под резинкой штанов. Просто чтобы унять дрожь. Просто чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этого разрывающего напряжения. Но прикосновение отозвалось во всём теле — от макушки до пяток. Слишком чувствительно. Он отдёрнул руку, будто обжёгся. — Нет, — прошептал он. — Я не буду. Я не могу. Он ждёт. Я не могу заставлять его ждать из-за этого. Он попытался встать. Колени подогнулись. Он сел обратно. И тогда Нико вспомнил. Вчерашний вечер. Тёмная комната. Свет экрана, бьющий в лицо. Двое на кровати — брюнет и блондин. Брюнет сверху, брюнет входит в блондина, брюнет двигается медленно, глубоко, и блондин стонет, запрокинув голову, его пальцы вцепились в простыню… А потом — другая сцена. Нико пролистывал дальше, почти случайно, почти не глядя, но картинка врезалась в память. Тот же блондин, теперь один. Он сидит на кровати, раздвинув ноги, и его пальцы — там. Медленно, осторожно, исследуя. Его лицо — сосредоточенное, чуть нахмуренное, а потом — расслабленное, почти блаженное, когда палец проскальзывает глубже. Нико тогда закрыл вкладку. Быстро, почти панически, чувствуя, как лицо заливает краска. Это было слишком. Слишком интимно. Слишком откровенно. Слишком… Он смотрел на свои пальцы. Длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. Потом на полочку над раковиной. Шампунь, кондиционер, гель для душа. Всё в простых, матовых флаконах. От одного раза ничего не случится. Его рука потянулась к флакону сама собой. Шампунь был прохладным. Нико выдавил немного на пальцы — прозрачная, скользкая жидкость растеклась по коже, пахнущая мятой и чем-то свежим, утренним. Он смотрел на свои блестящие пальцы и чувствовал, как бешено колотится сердце. Нико закрыл глаза. Откинул голову назад, к холодному кафелю. И позволил своей руке опуститься. Сначала было просто неприятно. Его пальцы коснулись самого чувствительного, самого скрытого места, и тело дёрнулось, пытаясь закрыться, защититься от этого вторжения. Нико закусил губу, чувствуя, как по позвоночнику пробегает холодная, острая дрожь — не от удовольствия, от страха. Это неправильно. Это слишком. Я не должен… Пальцы все ещё находились там, давая телу привыкнуть. Давая ему понять, что это — он сам, свои пальцы, ничего страшного, ничего опасного. Он дышал — медленно, глубоко, считая вдохи и выдохи. Потом надавил. Совсем чуть-чуть. Кончиком пальца, по самому краю. Ощущение было странным. Не больно, но и не приятно — просто… ново. Незнакомо. Тело сопротивлялось, сжималось, не пускало. Нико нахмурился, сосредоточился, попробовал снова. Медленно. Очень медленно. Палец скользнул внутрь — всего на миллиметр, не больше. И вдруг — что-то изменилось. Нико не понял, что именно. Просто в какой-то момент напряжение спало, тело перестало сопротивляться, и палец вошёл глубже — легко, почти естественно. И вместе с этим пришло другое ощущение. Не то, острое, требовательное, что пульсировало в паху. А что-то глубже, теплее, разливающееся по позвоночнику медленными, тягучими волнами. Парень шумно выдохнул, но тут же прикрыл рот рукой. Мимо двери кто-то прошёл, скорее всего просто по своим делам, но как не странно, парня это сильно напугало. Пришлось на секунду затихнуть и прислушаться к шагам в коридоре. Мимо проходила мама Нико — Сина Росберг. Женщина хотела достать что-то на кухне, поэтому громко ворчала себе под нос какой-то рецепт. В тот момент Нико конечно же не мог разобрать какой именно. Он не ожидал, что это будет так. Он думал, что будет больно, неловко, стыдно. Он думал, что заставит себя сделать это, стиснув зубы, только чтобы быстрее покончить с этим и спуститься вниз. Но это было довольно-таки любопытно. Его палец двигался медленно, осторожно, исследуя. Скользкий от шампуня, он проникал глубже с каждым движением, и Нико чувствовал, как его тело привыкает, открывается, перестаёт бояться. «Так вот как это, — думал он. — Вот что чувствовал тот парень в видео. Вот почему у него было такое лицо…» Он добавил второй палец. Льюис, Льюис, Льюис… Имя пульсировало в висках в такт движениям пальцев. Льюис сверху. Льюис внутри. Льюис смотрит на него этим своим взглядом, от которого подкашиваются колени. Льюис двигается медленно, глубоко, и Нико чувствует каждый миллиметр, каждое биение пульса, каждую секунду этой сладкой, запретной близости. — Льюис, — прошептал он вслух. — Льюис, пожалуйста… Оргазм накатил внезапно. Нико выгнулся дугой, вцепившись свободной рукой в край ванны, заглушая крик — стиснутыми зубами, сжатыми губами, всем телом, которое сотрясала долгая, судорожная дрожь. Это длилось бесконечность. Несколько секунд. Всю жизнь. А потом он обмяк. Сполз по холодному кафелю, прижался спиной к стене, закрыл глаза. Его пальцы медленно выскользнули из себя — влажные, скользкие, дрожащие. Я сделал это. Я действительно сделал это. Я… Мысль оборвалась. Он не знал, как её закончить. Не знал, что это значит. Не знал, как теперь смотреть на себя в зеркало. Нико открыл глаза. Посмотрел на свои руки — блестящие от шампуня, от него самого. Парень быстро включил воду — горячую, почти обжигающую — и долго, тщательно мыл руки. С мылом и мочалкой. Скрëб ногтями, тёр кожу до красноты, пока не исчез последний след, последний запах, последнее напоминание. — Ты справишься, — сказал он отражению. — Ты просто спустишься вниз. Ты увидишь его. Ты будешь нормальным. Отражение не ответило. Оно просто смотрело на него — с той же смесью страха и надежды, которая разрывала грудь. Нико вышел из ванной. Комната встретила его серым утренним светом, сбитой постелью, брошенной пижамой в углу. Он не смотрел на это. Он подошёл к шкафу, открыл дверцу, замер. Что надевают, когда к тебе приезжает Льюис Хэмилтон в пять утра? Нико взял первую попавшуюся футболку. Старую, растянутую, с выцветшим принтом. Надел. Потом серые спортивные штаны — те самые, в которых он сидел на полу ванной. Других чистых не было. Льюис сидел к нему спиной в зелёной футболке с черепашка по ниндзя. На футболке были черепашки ниндзя. — Привет, соня, — сказал Льюис, и голос у него был низкий, чуть хриплый с утра, такой домашний, такой — родной. — Я тебе чай заказал. С жасмином, как ты любишь. Льюис был красивым. Не как модель с обложки, не как те парни из видео, с идеальными телами и отрепетированными улыбками. Тот был красивым по-настоящему. С его немного кривоватой улыбкой, с его вечно взлохмаченными кудрями, с его глазами, в которых плескалось что-то такое, от чего Нико хотелось провалиться сквозь землю или, наоборот, раствориться без остатка. — Нико? — Льюис нахмурился чуть-чуть, вопросительно приподнял бровь. — Ты в порядке? Нико моргнул. — Да, — сказал он, и голос прозвучал почти нормально. — В порядке. Доброе утро. Кеке посмотрел на них обоих, усмехнулся в свою чашку и поднялся. — Ладно, пойду позвоню кое-куда. — мужчина вдруг действительно нахмурился и убежал на верх, отвечать на какой-то важный звонок. Он вышел, и на кухне стало тихо. Росберг присел рядышком с Хэмилтоном и неосознанно стал осматривать его лицо. — Ты чего так смотришь? — спросил Льюис тихо. — Я проснулся страшный? Блондин метнул головой и наконец сфокусировал взгляд на чем-то определённом. — Нет. Ты… — он запнулся, подбирая слова, которые ничего не выдадут, которые прозвучат обычно, по-дружески, безопасно. — Ты нормально выглядишь. Футболка прикольная. Льюис посмотрел вниз, на черепашек, и усмехнулся. — А, это. Сестра подарила. Говорит, что я на Рафаэля похож. — Он поднял глаза. — Характером. Нико улыбнулся. Само собой, без усилий. — На Рафаэля? — переспросил он. — Ага. Злой такой, всегда в драку лезет. — Льюис отпил чай. — Ну, типа меня, да? — Типа тебя, — согласился Нико и хихикнул. Ладно, возможно, сегодня все не так уж и плохо. — Ты сегодня завтракать будешь? Или так и будешь на меня пялиться? — Я не пялился, — сказал он слишком быстро. — Ага, — Льюис усмехнулся. — Конечно. Я просто очень интересный собеседник, поэтому ты молчишь и смотришь. — Ты невыносимый, — выдохнул Нико. — Знаю, — Льюис улыбнулся широко, довольно, и в этой улыбке было столько тепла, что у Нико перехватило дыхание. — Но ты же меня любишь. Сердце остановилось. А потом разогналось в бешеном темпе. Сегодня день издевательств надо мной что-ли? — Да я тебя терплю еле-еле. — Нико помешал ложкой чаинки и хотел уже было спросить, чего Льюис к нему заскочил-то. — Ладно, — Льюис отсмеялся, вытер глаза. — Я умираю с голоду, а папа твой сказал, что тут рядом есть потрясная пекарня. Сведёшь? Нико кивнул. Улыбнулся. Встал из-за стола, чувствуя, как дрожат ноги, как кружится голова, как внутри разрастается что-то огромное, светлое, невозможное. — Сведу, — сказал он. — Куда угодно сведу. Льюис посмотрел на него странно — будто услышал что-то в этих простых словах, что-то лишнее, запретное. Но ничего не сказал. Просто улыбнулся и пошел к выходу.

***

Пекарня оказалась маленькой, забитой под завязку, пахло сдобой и корицей так, что у Нико свело скулы еще на входе. Льюис выбрал столик у окна. Булочки принесли горячие, с хрустящей корочкой и такой мягкой серединкой, что Льюис закатил глаза после первого же укуса. — Боже, — сказал он с набитым ртом, прикрывая рот ладонью, — это нелегально. Это должно быть запрещено. Нико фыркнул в чашку с кофе. — Ты как ребенок. — А ты как старик, — парировал Льюис, прожевав. — Сидишь, кофеек потягиваешь, булочку отщипываешь по кусочку. Нормальные люди едят руками. — Я ем руками. — Пальчиками, — Льюис изобразил, как Нико держит булочку, оттопырив мизинец. — Как аристократ какой-то. Нико пихнул его локтем. Льюис пихнул в ответ. И это было так обычно, так по-ихнему, что на секунду Нико почти забыл — про утро, про ванную, про то, что случилось ночью. Почти. — Скучал? — спросил Льюис вдруг, откусывая от второй булочки. — В смысле? — переспросил он, стараясь звучать максимально обычно. — В прямом, — Льюис смотрел на него в упор, карие глаза блестели. — Не виделись две недели. Скучал или нет? — Ну… немного, — сказал он. — Совсем чуть-чуть. Делать особо нечего было, так что… — Совсем чуть-чуть, — повторил Льюис задумчиво. И вдруг под столом его нога качнулась и задела Нико. Просто толкнула носком кроссовка. Легко, будто случайно. Льюис жевал булочку и смотрел в окно. Абсолютно невинное лицо. Ангел, а не человек. — Я тоже, — сказал он. — Скучал. Тоже совсем чуть-чуть. Нога под столом толкнула снова. Уже не так легко. Уже с нажимом. Щиколотка Нико, его штанина, тепло тела через ткань. — Но раз ты почти не скучал, — продолжил Льюис, и голос у него был ровный, спокойный, как будто он обсуждал погоду, — то, наверное, и на катерах со мной кататься не захочешь. Что? Нико уставился на него с светящимися глазами. — На каких катерах? Льюис повернул голову, посмотрел на него — и улыбнулся. Медленно, хитро, довольно. Как кот, который только что сожрал всю сметану и знает, что ему ничего не будет. — Отец твой сказал, у вас тут яхт-клуб есть. Я подумал — раз уж приехал, может, покатаемся? Погода нормальная, ветра почти нет. Ты же любишь воду. Нико смотрел на него и чувствовал, как внутри разгорается что-то огромное, горячее, невозможное. Катера. Льюис приехал, чтобы забрать его на катера. Не потому, что отец попросил. Не потому, что надо было обсудить гонки. А просто так. Чтобы покататься. Вместе. Глаза у Нико загорелись. Он знал, что это видно, но не мог ничего сделать. Море. Он любил море так сильно, что иногда казалось — это у него в крови, в ДНК, в самой природе. Монегаск, родившийся у воды, выросший на побережье, для которого звук волн — это колыбельная, а запах соли — это дом. — Катера, — повторил он. — Ты серьезно? — Ну да, — Льюис пожал плечами, делая вид, что ничего особенного не происходит. — Если ты, конечно, не против. Но ты же сказал, что почти не скучал, так что, может, у тебя дела… — Какие дела? Какие у меня вообще могут быть дела, если ты, блин, предлагаешь покататься на катерах? — Нико уже вскочил из-за стола и с огромной улыбкой громко спрашивал у парня. Льюис усмехнулся. И эта усмешка, и этот взгляд, и нога, которая все еще касалась его ноги под столом, — от этого всего у Нико кружилась голова. — Договорились, — сказал Льюис просто. — Доедай давай, и поехали. А то солнце скоро в зенит уйдет, жарко будет. Нико кивнул. Схватил булочку и откусил сразу половинку, забыв про аристократические замашки и оттопыренные мизинцы. Льюис смотрел на него и улыбался. По-настоящему. — Красиво жуешь, — сказал он. — Заткнись, — буркнул Нико с набитым ртом. — Кстати, чем ты занимался, пока меня не было? — Льюис не спрашивал с подтекстом, просто про обычный день. — Как дела в школе? — Как не странно, все в порядке, мы с тобой ещё сегодня ко мне в комнату забежим, мне новая игра приехала и постеры. Я тебе все покажу. — Нико смотрел, как Льюис дожевывает булку и от радости вертелся перед ним, как белка в колесе. — А кроме этого? — Льюис также оживился от слов, про комнату и новый диск. Нико громко сглотнул, в голову сразу же полезли воспоминания прошлой ночи, но поскольку здравый смысл у парня все же существовал, он смекнул, что никаким образом Льюис не смог бы узнать о его ночных похождениях. Поэтому скорее всего вопрос исключительно про игры. Именно этим Нико и занимался, рассказал все и вся про Diablo ll и про новую Baldur's Gate II: Shadows of Amn.