Дни

      Артемий сказал — оставайся, и она долго думала, потому что это, конечно, была бы фирменная глупость.       С одной стороны, из Столицы уверенно рапортовали: возвращайтесь. Не робейте. Она до этой самой весточки и не думала, а глазами пробежалась, зацепилась за парочку слов, и что-то в этом подобострастном, абсолютно доброжелательном и вместе с тем безусловно холодном обещании заставило её поёжиться. Не от страха, страх у неё тогда уже до брызг истощился. Вот чего оставалось с лихвой, особенно после того восхитительного дня, когда ей удалось поспать чуть подольше, чем ничего (свернувшись в клубок на нагромождении досок, служивших кроватью в его, Артемия, Берлоге, спиной не чувствуя ни их жёсткости, ни собственной усталости, накрывшись невесть откуда взявшимся у него армейским плащом и почему-то чуть не растаяв от умиления, когда он его на ней поправил), так это заострённости мысли; ну и, скажем, кое-как чувств. Или даже мироощушений.       Стараясь не обращать внимание на то, как от белоснежного листа жестоко, до кручины в сердце веяло душистыми чернилами, обожаемой таинственностью и ненавистным канцеляритом, Аглая принялась размышлять. Времени у неё тогда уже было предостаточно.       Допустим, она не боялась. И Их не боялась, и чуму эту несчастную, никому не понятную, привезти не боялась, и нести за собой клеймо прошедшей через огонь не боялась — наоборот, будет, что рассказать, глядишь, и обходительнее станут. Только долго ли та учтивость? Если всё время ждать в спину и ходить, оборачиваясь, каждый шаг свой на два километра окрест высматривая, так недалеко и до паранойи, а здесь совсем ей спокойного житья не будет. Спасительных иллюзий о собственной жёсткости у неё уже не оставалось — и что же тогда, если и так, снова в пекло? Второго Города не представится, двухсотого шанса не дадут. Или дадут, только вот ещё одного Бураха у неё уже точно не будет. Один он такой был. Единственный.       ..Да что же ты будешь делать!       У всего же должно быть своё “если”. У её “если” было много имён и одно лицо, зато весьма примечательное и узнаваемое. Так вот, её “если” сказало ей оставайся, и сделало простой, в общем-то, выбор, сложнее раз в сто. Поэтому она пошла от противного, и начала вслух размышлять о том, как бы ему было бы без неё, Аглаи, которая Лилич, которая та самая, которая, если ты вдруг забыл, убивает людей, пугает детей и рассказывает страшные басни, хорошо и вольготно.       Нет, сердце её было за него спокойно. Так она ему и сказала, и побольнее-то бросила, прямо в лицо, а что там на самом деле творилось и самой Аглае было неведомо, потому что она об этом не думала и думать не хотела. Хватит. Проще будет жить, говорила она себе, а ему твердила всё одно. Что это, мол, совершенная, абсолютная бессмыслица; что ему не будет большего расстройства, если ей просто вздумается, и что она, если честно, просто не знает худшего способа бездарно потратить своё драгоценное время; что это, пожалуй, ничем хорошим не закончится, как ничем хорошим не кончается ни одна хорошая история. Потом она поняла, что делает хорошую мину при плохой игре, при этом разбрасываясь совершенно банальными фразами, и замолчала, хотя ни в голове, ни в груди стучать набатом так и не перестало. Взгляд она беспомощно перевела на его лицо, а тот и не думал ей помогать — словно выжидал следующей её реплики, а у неё закончились все аргументы, которых она, очевидно, так и не сумела собрать ни перед, ни во время этой ужасающей комедийной сценки. Губы её сложились в ровную, напряжённую линию. Лицо её, должно быть, побледнело просто ужасно.       Она ждала.       Вопреки всем советам ораторов и руководителей, молчание её не увенчалось никакой победой. Артемий кивнул, поймал её блуждающий взор и повторил всё одно: оставайся. Сердце её дрогнуло окончательно. Захотелось взять его за грудки, встряхнуть как следует и крикнуть прямо в лицо: ну хоть что-нибудь! Ну проболтайся! Ну, ну, я же только того и жду!       ..Но он не просил, не умолял, не намекал, не шантажировал, не заставлял, и более того, ничего не обещал. Просто снова сказал — оставайся, посмотрел на неё в упор и тяжело вздохнул. Аглая, будучи уже в совершенно упаднических настроениях, подумала: плохи мои дела. Если бы он выпалил то самое лишнее слово или допустил бы совершенно неуместную паузу, если бы хоть одно ну пожалуйста или ещё какая-нибудь непоправимая глупость, то это, конечно, было бы совершенно другое дело и разительно иной разговор, и сомнений бы у неё, наверное, почти бы и не было. А то оставайся — и всё. Понимай как хочешь, поступай как знаешь.       Аглая и поступила. Другими словами, она вновь сделала глупость. Губы её разомкнулись сами собой, и, посмотрев прямо вперёд себя, в приоткрытый металлический шкаф, внутри которого спокойно покоились, не зная абсурдности своего соседства, стопка самых разных амулетов на мену, тканевый мешочек, внутри которого сияли гладкими боками перепелиные яйца, невесть откуда взявшийся гранат и нечто в травяном кульке, насквозь пропитавшимся кровью, неожиданно выдала:       — А если и останусь?       Судьба её, которой, разумеется, нет, на тот момент была уже решена.       — Посмотришь, — ответил Бурах. И вот снова, ни туда и ни сюда, — тебе понравится, — добавил он и опять посмотрел на неё взглядом, в который при желании можно было бы вложить любой смысл, начиная от ненависти и заканчивая желанием. Аглая сама для себя интерпретировала его как интерес.

      Ну ладно, я идиотка, причём отменная, пронеслось в её голове. Но ты? Я-то о тебе была куда лучшего мнения. Какого именно — знать не надобно.

      Как некстати, вспомнилась Нина. Нина всегда вспоминалась ей в самые неудобные, неприятные и особенно позорные моменты — крутой размах её бровей и суровый, колючий взгляд словно предполагали осуждение, а неровный изгиб губ в любой момент мог оказаться снисходительной усмешкой. Что было хуже всего, захотелось не то, что извиниться, а скорее выразить сочувствие и запоздалую благодарность. Потому что сейчас получалось так: она, Аглая, чужим умом была хороша и абсолютно резонна, даже неумолима, и ничего не мешало ей приговаривать чужое сердце к очевидному вердикту, а своё собственное ей не получалось усмирить ни логикой, ни причиной. Все мысли у неё вдруг стали только о том, что ей, пожалуй, здесь будет очень скучно. Только-то и всего. В бесконечных попытках выдумать предлог, Аглая несколько растерялась, и прежде, чем согласиться нормально и однозначно, решила в последний раз бить превентивно.       — А тебе — нет.       Ну вот дура дурой, честное слово. Дура, потому что Артемий сразу как-то легко и обезоруживающе улыбнулся, и ей пришлось даже отвернуться, чтобы на него в таком виде не смотреть и не слышать, как внутри у неё сами собой раздвигаются стены и разливаются бурные реки. Второй раз дура, потому что не ушла в тот же момент, а позволила ему продолжить.       — Поэтому и предлагаю.

      ..Нет, она была попросту обречена. ***

      Лилич думалось, что самое страшное уже позади. Степень своей простодушной наивности ей удалось осознать не сразу. Пока она, будучи человеком законопослушным и свободным, но сколько-то подневольным, спокойно собиралась в Управу, чтобы закрепить документ, в реальное существование которого она и сама не могла поверить, одним-единственным штампом, Артемий, прежде спокойно занимавшийся настаиванием тинктур, вдруг поднял голову и удивлённо на неё посмотрел. Потом глянул на большие напольные часы; и снова на неё.       — Так поздно? — спросил он, и Аглая бросила взгляд на свои часики на цепочке. Одиннадцать.       — В Столице ведомства работают до пяти, — возразила она.       — Тут тоже, — кивнул Бурах и вдруг улыбнулся, — а сколько в Столице ведомств?       — Не знаю, — пожала она плечами, — ну, допустим, двадцать.       — А у нас одно.       Причину его тона она поняла, когда увидела масштабы очереди в тихом и малочисленном городке. Так Аглая во второй раз познакомилась с Горхонским самоуправлением, и в тысячный раз осознала, почему тогда, во время эпидемии, было проще взять какие-то аспекты целиком в свои руки, чем пытаться исправлять уже устаканившуюся и вмёрзшую в землю систему. Нет, не проще. Быстрее.       Когда дело дошло до неё, она уже начала сомневаться и в институте брака, и в собственной моральной устойчивости.       Штампик лёг неровно. В Управе сказали: не дело, и совершенно, абсолютно, чудовищно спокойная Аглая, давно не сталкивавшаяся с исполненной вдохновения региональной бюрократией, поняла, что она сейчас для них не Инквизитор, не имя-фамилия и даже не росчерк в табличке, а серьёзный, общественно полезный элемент — молодая жена, вся счастливая семейная жизнь которой зависела от правильно выполненных формальностей. Бумагу пустили по рядам, дабы окончательно решить, стоит или нет. Они бережно осмотрели её со всех сторон; потрогали всеми пальцами; но аккуратно, за уголки, не-дай-перо-измять. Всё-таки решив, что стоит, и более того — жизненно важно стоит, заявление всё так же осторожно вернули обратно. Давайте, мол, попробуем чуть красивее. Она покорно ответила: пробуйте. Я всё равно тут, кажется, надолго. Совсем юная девочка за тяжёлым дубовым столом отчего-то разнервничалась, видимо, осознавая вес своей ответственности, приложила со всей силы, и чернила залили всю бумагу, испортив прекрасный со всех сторон документ. Остались только большие буквы ЗАЯВЛЕНИЯ.       Лилич стоило бы заделаться в Хозяйки — пророчество сбылось куда быстрее, чем она бы могла предполагать. Задержали её аж до самой ночи.       Вот тогда-то она и поняла, что будет и в самом деле интересно.       А ещё веселее стало, когда Артемий ничтоже сумняшеся и совершенно невзначай упомянул, что Укладу городские бумаги до фонаря. Что было совершенно логично, но Аглая к тому моменту уже как-то успела попривыкнуть к мысли, что он, Бурах, её, а не Уклада, Города или кого-нибудь ещё. Выбора у неё, впрочем, не было, и поэтому она начала интересоваться условиями — простые, в общем-то, вопросы. Что будет, кому это надо, когда, как, обязательно ли это, будет ли это так же долго и мучительно.              И Артемий замялся.              — Тебе расскажут, — махнул он рукой и отвернулся, сделав вид, что в коридоре творилось что-то безумно интересное. Удивительно, но опасности она не почуяла. Аглае показалось, что это его излюбленная молчаливость так даёт о себе знать, и поэтому она даже не оторвала от книги глаз, когда из уст её вырвался неловкий, тихий смешок:       — Да ладно, — покачала она головой, концентрируясь больше на нескладных предложениях очередного философского трактата, которых у Бураха почему-то было столько же, сколько учебников и пособий по медицине, — что там может такого быть. Какой-то обряд?       Оглушающая тишина была ей ответом.       — Артемий, — вот тогда она и начала волноваться; обычно он хотя бы хмыкал, а тут стоит молчком, что тот якобы говорящий бык, — не пугал бы ты меня так.       И ничего.       — Артемий.       — Слушай, — начал он осторожно, и прежде, чем Аглая могла бы возразить, мол, и нечего мяться, он в два резких шага подошёл к ней, присел возле её кресла на корточки и крепко, но деликатно сжал её ладонь, словно собираясь сообщить ей какую-то страшную новость, — ты только не переживай. Ты о ритуалах плодородия когда-нибудь слышала?       Никогда ещё Аглая так быстро не перешагивала черту между "знать" и "участвовать напрямую", совершенно минуя стадию лицезрения.       Не то чтобы она была очень против. Вопреки всем его волнениям.