Дни

      Аглая не успевала удивляться: как в Городе, в котором, по всеобщему убеждению, есть столько чудес и необычных явлений, умудряется недоставать самых простых предметов?       Простыми они были, конечно, в её понимании, потому что однозначно базовые вещи, спасибо товарной линии, после чумы восстановились в своём сравнительном изобилии, и даже умудрились эту нижнюю планку чуть превзойти. И всё же она маялась. Не так чтобы до заламывания рук или покаянных речей, до впустую расходуемого артистизма племянницы ей, конечно, было как до Столицы пешком, но тяжёлый, полный искреннего расстройства вздох всё-таки вырывался из её уст, стоило только глазу коснуться полупустых полок. Вот уж действительно, не жили хорошо, так и нечего. Возмущаться она не возмущалась, но тайком, конечно, сокрушалась, и иногда даже вслух; довольно скоро стало ясно, что в Столице жизнь у неё была совсем иная. И потребности были иные.       Горе её лишь усиливалось фактом того, что известная в волостях и сёлах сдержанность Артемия Бураха распространялась и на многие бытовые вещи. Искренне считавшая себя минималисткой Лилич даже немного растерялась, когда зашла в его фамильный дом — не считая традиционных элементов Уклада, которые висели или полулежали то тут, то там, в комнатах почти не было мебели, полки покрылись вековым слоем пыли, а в немногочисленных шкафах было настолько пусто, что гулявший внутри ветер задевал дверцы и они натужно, жалобно скрипели. Артемий не выкинул ничего из того, что было там ещё при Исидоре, но почти ничего и не принёс. Кроме неё. Но она была не в счёт и на его бедную голову, и места она занимала даже немного меньше, чем какой-нибудь крошечный деревянный столик.       Будь твоя воля, заметила она как-то раз, ты бы и на полу спал, а меня бы рядом примостил. Пол жалко, ответил он, пожав плечами и продолжив перебирать самую разную мелочёвку из собственных карманов. Аглая покачала головой — не понимаю, мол, твоего юмора. Бурах хмыкнул.       — Ну, так-то и лучше.       И у Аглаи вспыхнули кончики ушей, и она возмущённо вздохнула, потому что была обязана.              — Ты бы вместо того, чтоб в острословии практиковаться, узнал бы, — подметила она задумчиво, — есть сигареты уже, или как.       — Тебе — или как.       Ну, началось, пробурчала она, а вслух сдержалась.       — А всем остальным?       — А ты на них больше смотри.       — Так а я-то чем хуже?       — Ничем. Наоборот. Поэтому и говорю: нет.       — Ну и ладно, — вздохнула Лилич, — сама собиралась пойти.       — Святая Мать! — внезапно застенал Бурах и мгновенно бросил всё, чем занимался, повернувшись к ней, — смотри, будешь снова на холоде сипеть — би хара, больше лечить тебя не возьмусь. У тебя там айдаhамни хүрэнэ, а не лёгкие! Смотреть страшно, страшнее знать, до чего ты это всё доведёшь, — и заново принявшись в запале перебирать груду той безделицы, что он хранил на обмен, Артемий наткнулся пальцем на неожиданно острую булавку. Аглая ещё немного послушала про Суок, земные беды и куда бы им всем следует деваться, прежде чем выскользнуть за дверь. На её счастье, сигареты в лавке были, спички тоже. Обычный её декабрьский бронхит они лечили всего каких-то две недели, и это уж точно не стоило его многочасовых причитаний.       Иначе говоря, лбами сталкивались они, как говорят обычно старожилы семейной жизни, только по делу.       Одной из первых крошек преткновения в твёрдом фундаменте счастливого сосуществования (помимо сигарет, с которыми Бурах до-олго не мог смириться) стал простой фарфоровый кофейник. Не отличавшаяся особой импульсивностью Аглая просто голову потеряла, когда совершенно случайно увидела его на прилавке: белый, с завитками полупрозрачных волн у самого основания, с золотым ободком под крышечкой, с гладкими стенками, лишёнными всяческого пошлого рисунка или оттиска. От него веяло элегантной простотой Столицы, и Лилич на секунду подумала, что сердце у неё впервые (ну, почти…) очень больно щемит. Пелена нашла ей на глаза, и она не заметила, как быстро, едва ли не дрожа, расплатилась за обычную посуду какой-то совершенно сумасшедшей суммой, ворвалась в дом, громыхнув дверью, а когда поставила своё богатство на простой деревянный стол, из лёгких у неё вырвался нервный смешок — кофейник смотрелся в своём окружении, как белая элегантная кошка в столпотворении быков. Кроме того, именно в тот день кофе у них закончился. У них — во всём Городе, в смысле. И тем не менее, Лилич была счастлива.       Вернувшийся поздним вечером Артемий поглядел на новоприобретение долгим взглядом, взял в руки, покрутил, осторожно поставил обратно и коротко спросил только одно: зачем?       Не совсем понявшей претензии Аглае он объяснил, что столь редкую вещь можно было бы достать и иным способом. У способа было имя, удивительно много человек в подчинении и собственная вотчина, обитая гофрированным металлическим листом. На справедливое замечание о том, что краденного ей как раз-таки было не нужно, — кроме того, деловитый Гриф наверняка бы привёз таких кофейников штук пятьсот, и это был бы уже не уникальный, практически сокровенный предмет, а запоздалое веяние столичной моды, — Бурах поинтересовался, зачем он тогда ей вообще. Глобально, то есть.       ..В особенно хорошем настроении Аглая его донимала, дескать, он из тех людей, которые могут угадать ход планет, даже сидя в тёмной пещере, или играючи выведать какую-нибудь великую тайну Вселенной, и при этом не сразу понять, как пользоваться горелкой, или почему все дети непременно стремятся к ультимативной цели “сделать что-нибудь обязательно глупое и пораниться”. Артемий удивительно яростно боролся с этой её абсолютно не серьёзной позицией. По его мнению, образ мышления у него был что ни на есть прикладной, и ко всем своим проблемам он якобы подходил именно что с практической, приземлённой точки зрения. А она-де просто привыкла, что люди растекаются мыслью по древу, не приходя к сути. Болезнь пустословия, так он говорил. Когда он в очередной раз произносил свою оправдательную речь и случайно пробил дно консервной банки ножом, небрежно её раскрывая, она чуть со смеху не свалилась, а он ещё и ворчал, мол, вот умеешь же ты.       Итак, Бурах искренне полагал, что кофейник может быть только металлическим, если только ты не планируешь писать натюрморт. Красок у Аглаи не наблюдалось, соответственно, покупка была странной (и неоправданной, сквозило в его голосе; но упаси Бодхо произнести ему это вслух, ибо Аглая была хоть умная и сдержанная, но всё-таки жена). А вот металл — это практично и удобно, это по-своему красиво, да и собственно говоря, он вообще не видел ничего зазорного в дроблении бесценных зёрен ужасно полезным инструментом, называемым Что-Под-Руку-Попало, последующим закидыванием трухи в кружку (жестяную, разумеется) и заливанием всего этого бедлама кипятком. Непременно крутым. Получившееся зелье выпивалось сразу же, безо всякой дегустации, и это ещё неплохо, потому что их вообще можно жевать. Когда Аглая заметила, что большего варварства просто нет и быть не может, он скептично изогнул бровь и вкрадчиво спросил, самая ли это дикая вещь из всех, с которыми она здесь столкнулась, и которую её деликатность не могла стерпеть — потому что он, якобы, может показать ей вещи хуже, если ей вдруг не хватило эпидемии, местных ритуалов и провинциального театра. Неожиданной справедливости замечание сразило её даже больше, чем его низкий акт по отношению к дефицитному напитку. Разумеется, фарфоровый кофейник никуда так и не делся — ну вот ещё! — да кроме того, Аглая ещё и подумывала провести Бураху полуторачасовую лекцию на тему искусства, эстетических потребностей и стремления к прекрасному. Вовремя поняв, что он итак человек весьма окультуренный, просто понятия гармонии и прекрасного у них, мягко сказать, не совпадали, Лилич от мужа отстала. Ну, до поры до времени, пока бы он снова не начал прикапываться.       Но то был кофейник. Вещь трёхсотой, если не дальше, необходимости. Опять же, эстетическая потребность, которую ей удалось закрыть только чудом. А вот, скажем, от недостатка одежды Аглая по-настоящему страдала. Не расстраивалась, не терялась, не сердилась, а именно что мучилась где-то глубоко внутри, долгими вечерами раздумывая о том, когда ей вообще стало так не всё равно на вещи, и почему она вдруг знает разницу между сукном и драпом. Опять же — это была сугубо её проблема. Одну и ту же незабвенную робу с Артемия приходилось стаскивать через уговоры, угрозы, манипуляции и ласку, и Лилич в какой-то момент поняла, что никакие методы допросов и убеждений не работают по отношению к мужчине, который абсолютно уверен в незаменимости своего любимого свитера. Чудом приобретённая белая, чуть свободная (по задумке своей) и просто-напросто чудесная рубашка вообще пошла у него на спине треснутым швом. Что было по-своему привлекательно, и всё-таки, она смеялась нервным хохотом.       — Ты бы на быка сначала примеряла, — смущённо заметил Бурах, рассматривая остатки того, что десять минут тому назад было вполне приличным элементом гардероба, — хотя нет, не делай так. Зашибёт.       — Ты того быка не сговорчивей, — нежно парировала Аглая, — тоже упрямый. Ещё и ругаешься со мной.       — Что я, бессмертный, что ли — с тобой ругаться? — пробурчал он; Лилич пожала плечами, мол, никогда не поздно испытать фатуму, — хватит с тебя. Верни кофту мою.       — Ходи так, — хмыкнула она, сминая порванную рубашку и откладывая её в сторонку; ладно, придумает, куда деть, — ты мне так больше нравишься.       Артемий на секунду завис и растерянно посмотрел на неё слегка критическим взглядом. Потом вздохнул. Её почему-то это стеснение показалось жутко смешным, учитывая то, как часто его служба предполагала раздевание, переодевание и прочие манипуляции с тканью и телом.       — Я в Шэхен пойду, жена. Меня же ветер заест.       — Чума тебе нипочём была, в Степи, как дома уже, а ветер заест, — вздохнула Аглая, но свитер ему протянула, — удивительный ты, Бурах.       — И это… Ты бы вместо того, чтоб на меня тратиться, сама бы взяла. Ну, как будет.       На сердце у неё стало тяжко.       Лично ей брать было почти нечего.       И не то чтобы в Город не завозили вообще ничего из женских платьев, но вот то, что добиралось, было ей либо на два размера больше, либо на четыре меньше, и всё-то так душно пахло затхлостью и старьём, что впору было бы подобное безобразие вообще выкинуть и не позориться, предлагая это ни в чём не провинившимся людям. Да и по-честному, никому это не было и нужно, просили-то больше тканей да пуговиц. Лилич вроде бы и слышала, что местные кумушки давным-давно шьют себе и своим семьям сами, меж собой обмениваясь выкройками и материалами, но машинки Бураха она боялась даже больше, чем степной медицины, особенно после того, как из неё на полной ходу вылетела игла — и не задела никого, кроме как её, Аглаи, самолюбия и уверенности в собственных навыках кройки и шитья. Машинку она накрыла тряпкой, чтобы не брыкалась, и решила больше судьбу не испытывать.       А там, где судьба, там и Люричева, которая, пусть и с небольшим сомнением, но согласилась в данном вопросе старой приятельнице содействовать. И Аглая выдохнула. Вдохнула снова — и поняла, что проблемы её только начинались. Происходили они, как и все прочие беды человечества, из первородных ощущений.       Чудесное, нежное, совершенно не выражающее глубины собственной трагедии слово бельё.       И не самое примитивное, чтоб просто было, а дельное. В Столице такое называли словом изысканное. Изыска в таких вещах было ровно настолько, чтобы радовать обладательницу, напоминать ей о её социальном статусе и трепетно пылиться, выжидая собственного часа в самом дальнем ящике, пока его не начнут искать в панике и слезах. Весь вышеперечисленный спектр эмоций, разумеется, подкреплялся невероятным дефицитом продукта. Белья завозили ровно столько, чтобы о его существовании всем было известно на уровне слухов, но при этом доставалось оно лишь определённым людям в строгих количествах, определяемых заранее списками или загадочными перемигиваниями — разумеется, и иным иногда что-либо перепадало, но это, разумеется, было сугубо для поддержания духа и на уровне неумолимой статистики. Короче говоря, красавице из Города-на-Горхони было проще пешком отмахать через Степь, в Столицу, подраться там с кем-нибудь за этот самый комплект и вернуться домой, чем ждать Пришествия у себя в глубинке.       Тема это хоть и была стыдливой и запретной, но женщины всё-таки волновались. Они роптали аккуратным шёпотом по очередям, лёгким бризом по пустым полкам, мелкой пылью по пустым улицам — ничего нет и не будет, один-единственный ящик, и тот, мол, изъяли на какой-то станции, будь она тысячу раз неладна. Аглая, честное слово, сначала тихим рассказам не поверила. Это было логично, это было совершенно ожидаемо и очевидно, и поэтому, должно быть, это так сильно сбило её с ног — она сама, возможно, ожидала какого-либо неожиданного случая, спасительного вагона с чем-нибудь, спрятанным во что-нибудь иное, что как-нибудь пойдёт по чьим-нибудь рукам, и когда-нибудь решит этот вопрос раз и навсегда. Но ничего не произошло. Она одним днём пробежалась по Городу, присмотрелась — и впрямь, пустота. Но то были странные дни на границе, и она, ради собственного же душевного здравия, скинула это всё на проблемы с поставками. Спустя три товарных состава, прибывших друг за другом с промежутком в две недели, стало ясно, что это уже болезненная закономерность, а никак не обнадёживающая случайность, и в сердце её что-то совершенно беспомощно рухнуло. Как если бы ты совершил общемировой подвиг, тебе бы пожали руку, а в следующую бы секунду сообщили, что на тебя не оставили самого простого обеда.       Это было несправедливо. Это было ужасно. Это было отвратительно. Из этого следует, что ситуация с бельём вызывала у неё не горе, не страдание и даже не депрессию, а чистое, концентрированное, дистиллированное отчаяние, которое можно было бы собирать в бутылки и коллекционировать на полках в винном погребе, потому что Аглая Лилич не отчаивалась почти никогда. А тут — пожалуйста. И из-за такой, казалось бы, ерунды! Скорбь её доходила до того, что она собиралась писать письмо матери в Столицу, и что-нибудь, как-нибудь, да решить напрямую, но её вовремя остановила мысль о том, что провокации любого рода её персоне были до самых пор совершенно ни к чему. Кто же его знает, через сколько рук и глаз пройдёт эта короткая, интересная записка.       Бураху она так тем более не жаловалась. Если про одежду или деликатесы, нет-нет, да и заходил разговор, то тут — нет и всё. То ли язык не поворачивался, то ли повода так и не представилось, то ли ей, всемогущей Аглае Лилич, было попросту стыдно из-за того, что она страдает от настолько бытовой, даже в чём-то смешной проблемы, и она просто молчала. Да и как ей можно было бы напрямую скулить о недостатке вещей, пусть и столь важных, если он почти каждый вечер приходил, весь измазанный в крови, уставший до самых костей, продрогший от самого нутра? Тут уж любого совесть заест. До поры до времени, беда эта была её личной, и она переживала её, стиснув зубы и не мучаясь.       Но, конечно, человека, который видел Линии, было тяжело обмануть банальным молчанием.       — Ты какая-то смурная весь вечер, — заметил он, а Аглая только поглубже зарылась в столичный журнал, который удалось достать, как и всё в Городе, при помощи Волшебства. Конкретно это Волшебство заключалось в том, что номера сворачивали в трубки, распихивали по сапогам, а потом драли за них втридорога, — всё хорошо?       — Нет, — честно ответила Лилич. В комнате воцарилась пауза.       — Я жду, пока ты мне всё объяснишь.       Лилич поёжилась. Расскажешь про такое! Это было бы признанием в собственном мещанстве, бессилии и унынии, а она, конечно, не будь таким человеком… Прежде чем её голова успела бы сообразить, что делают руки, она перехватила разворот пальцами, вытянулась в направлении мужа и показала ему страницу — бумага была исписана тонкими чернилами, изображающими воздушные сорочки, светлые нижние рубашки и даже, Мать Бодхо, шёлковые чулки. Артемий изучал всё это безобразие целых две минуту, нахмурившись и медленно почёсывая тёмную от щетины щёку указательным пальцем. Мысленно она приготовилась к очередному “зачем”.       — Это откуда? — наконец-то спросил он, посмотрев на неё поверх журнала.       — Я не знаю, — решила быть до конца честной Аглая, — я у нас такого никогда не видела, — сказала, а сама подумала: вот зачем печатать, если всё равно не продаёте? — я же тебя ни о чём не прошу.       Он думал всего секунду.       — Би хара, когда ты попросила меня достать свои записи из Столицы, было и то проще.       Аглая кивнула. Она, вообще-то, не верила ни во что и ни в кого, кроме как в Артемия — а это была одна из тех редких жизненных ситуаций, в которой от самого Бураха не зависело почти ничего, кроме, разве что, непосредственно импульса. Дальше следовала лишь череда удач и случайностей. Перегибов у этой ломаной было столько, что легче было бы немного поскорбеть, смириться и забыть, и она так и поступила, забыв про свою мелкую мечту на долгие дни, и сконцентрировавшись на грёзах чуть большего масштаба.

***

      А три месяца спустя он вручил ей небольшой деревянный ящик.       — Он пустой? — был её первый вопрос, потому что странный груз оказался удивительно лёгким. Артемий только как-то загадочно хмыкнул, неожиданно улыбнулся и кивнул, мол, посмотри сама. Аглая не успокаивалась, — там что-то очень маленькое? Нужное? Листок бумаги? Споры новой чумы? Дошло до того, что он вздохнул и открыл ящик сам. Когда Аглая заглянула внутрь, на неё разом посмотрели около десяти свёртков, все трепетно, разве что не любовно завёрнутые, каждый перевязан бечёвкой; ни на одном из них не было государственного штампа, ни один из них не был помечен никакой грубой биркой. И пахло-то от них не старостью, а теплом, солнечным светом и победой. Стоило ему вложить ящик обратно к ней в руки, нежная, полупрозрачная ткань тихо зашелестела и зашуршала о бумагу, словно нашёптывая сокровенные слова. Наконец. Наконец. Наконец.       Она быстро поняла, в чём дело, и ей вдруг стало стыдно. Ни у кого нет — а у неё, Аглаи Лилич, теперь есть. Выделительство же.       — Неудобно, — протянула она, взглянув на Артемия, а он вздохнул во второй раз.       — Неудобно отбирать. А это никому, — хмыкнул он, и полез в короб первый, вытянув первый свёрток наугад. Лилич нахмурилась.       — Знаю я твоё “никому”. Сколько с тебя друг твой спросил?       Артемий вновь улыбнулся, на этот раз — торжествующе.       — Посмеялся надо мной мой друг, басаган. Сказал, что всё есть, а этого нет. А я достал, — хмыкнул он, — уж за это можно было и поблагодарить.       Щёки у Аглаи зарделись красным. О содержании той благодарности ей стоило бы задуматься чу-уть раньше.