Дни

      Степь, Степь, Степь.       Куда ни погляди, Степь, бескрайняя, бесконечная, спокойная. От земли отражалась, от неба горела — сама себе была другом, сама себе была врагом, и сестрой, и братом. Сама на себе женилась, сама себя каждый день рождала, а умирала, чтоб не соврать, через две ночи, в те из них, что были темнее и гуще. Всё зная про себя, ничего сказать не могла. Сама себя никак не называла. Люди назвали.       Степь.       Сама с собой говорила, сама себе и жила, а тут потревожили.       Зной расступился. Сгорбленная фигура, замотанная на восточный манер в тёмно-красную ткань, возникла на горизонте и медленным, но уверенным шагом пошла от одного незримого края до другого, покачиваясь на ходу от тяжести собственной ноши. Это был старик. Старик шёл босым и без головного убора, и шёл он долго, ибо впалые скулы его уже успели загрубеть от колкого, жаркого воздуха, а взгляд, осмысленный и вдумчивый, смотрел только вперёд себя, не видя ни вокруг, ни подле. Останови его, спроси: сколько идёшь? — Не ответит тебе старик. Не было в Степи ни часов, ни минут. Люди придумали. Люди назвали.       На спине у старика что-то вдруг зашевелилось.       — Аба, жарко, — произнесло оно приглушённым голосом.       — Знаю, Артемий, — согласился старик, — недалеко ещё идти.       — Душно.       — Скоро легче будет.       — Долго ещё, аба?       — Нет, сынок. Недолго уже осталось.       ..Уже потом думал Артемий, что отцу, наверное, было тогда совсем невмоготу. В одной руке у Исидора был мешок со степными травами, а те хоть и лёгкие, но держать надобно крепко, чтоб ненароком не выпустить — во второй руке он сжимал степняцкие дары, на шее у него висел тяжёлый, дикой кровью налитый удей, а на плечах сидел он, Артемий, горе Исидорово и счастье его. И сидел-то он неспокойно, всё маясь. Солнце жгло ему самую серёдку спины, а вот голова могла бы быть и спокойна — ещё в самом начале пути Исидор бережно прикрыл кудрявую копну пшенично-светлых волос тёмно-зелёной накидкой — однако юный Бурах отцовой заботы смутился, и всю дорогу ёрзал, словно невзначай, дабы незаметно сбросить с себя тяжёлую шаль. Вместо того, чтобы упасть оземь, она просто сползла вниз, и теперь ему было жарко ещё и макушку. Попросить её поправить было уж совсем стыдно, а сам он дотянуться ещё не мог, и поэтому просто вздыхал, уже не интересуясь, далеко ли.       Итак было понятно, что да.       Степь, всё Степь.       Рядом защебетала знакомая трава, и маленькое сердце кольнуло отчаянием — ну вот, сейчас остановится, снимет меня, снимет удей, отпустит всё, что держал, и будет сидеть и собирать, собирать, собирать… Отец-то траве цену знал, ни стебелька узенького ни упускал. Она сама к нему в руки просилась: в тёплые, жестковатые руки, с мозолями у самых ногтей, с тёмными, до точки знакомыми пятнами. Любил это дело отец, а Артемий в тот миг ничего так не обожал, как собственную узенькую кровать. Он уже зажмурился и мимолётно подумал, можно ли будет завернуться в подол отцовской робы и хоть немного вздремнуть, пока тот разбирает душистую делянку, но Исидор прошёл мимо, даже не взглянув в сторону звонко журчащих узлов. У Артемий отлегло. Значит, тоже устал, значит, быстрее будут дома.       Немолод старик был и тогда, и через пять лет, и через десять.              Он сложил руки на отцовскую голову, на них же прилёг и рядом осталось ещё немножечко места. Тогда Артемий подумал, что на широком затылке отца можно выгуливать быков. Они будут ходить, переваливаясь с покатого боку на тяжёлый, грузно, утробно, но весело мычать, покачивая умными головами, и только пастись им будет нечем. Голодно будет бычкам, обидно. Исидор говорил, что быки едят много, даже больше чем ест он, Артемий, а ел он за троих, и даже за отцом доедал, если тот вдруг говорил, что не хочет — и стало вдруг ему тревожно, страшно. А если они всю траву в Степи съедят, быки-то? Совсем ничего не останется, и что тогда, будет Земля вся голая, холодная стоять? Ни разу Артемий не видал голой земли; даже под тонким снегом везде пробивалась, упрямо подняв кверху мелкие цветочки, жухлая, усталая, но живая твирь. А если и той не будет? — ничего тогда не станет!..       — Ты чего там возишься? — вдруг глухо спросил Исидор. Артемий сморгнул ещё не накатившие на длинные ресницы слёзы и ответил:       — Ничего.       — Смотри, не свались, — мальчик посмотрел вниз; падать было невысоко, но неприятно, — не поймаю.       ..И решил не думать он об этом, а больше старшего Бураха поспрашивать да подонимать.       — Голова у меня болит, — пробормотал Артемий, уткнувшись в смуглую кожу затылка сухими губами. Ему ещё хотелось пить, но он решил не тревожить отца, который итак уже периодически останавливался, чтобы передохнуть, пусть бы и на короткие мгновения. Пока достанет, пока разложится… Нет, уже даже в робу ему прятаться не хотелось, — душно, отец.       — Потерпи немного, хүбүүн. Скоро.       — А кто такой хүбүүн, аба?       Исидор тяжело вздохнул и ещё немного замедлил шаг. Казалось, он и сам в этот момент пожалел, что однажды решил разговаривать с сыном на двух языках.       — Это ты. Я тебя так называю. Это значит “сын”, — старший Бурах ещё немного прошёл молча, а потом, словно набравшись сил, добавил, — ты пока ещё только хүбүүн. А вот вырастешь, и будет у тебя много и других имён. Би харанаб, много имён у тебя будет, самых разных.       — У меня одно только имя, — непонимающе возразил ему сын; он уже тогда понимал, что отец знает куда больше него, и всё-таки, иногда его высказывания казались ему совсем уж запутанными, как большой, изогнутый рог, который стоял у них дома, — Артемий.       — Как это — одно? Я же и сам тебя разными именами зову. Видишь, ты мне и хүбүүн, и Артемий, как мне говоришь, и сын. А как натворишь дел, так и по-другому можно, — младший Бурах сморщился, словно вспоминая что-то неприятное, — правда же?       — Это не имена всё, отец. Это другое.       — Большой будешь, сам всё поймёшь, — спокойно возразил Исидор, — сам всё осознаешь. Без меня.       — А почему без тебя?       — Чувство у меня такое, — и он вдруг грустно улыбнулся; Артемий понял это по его голосу, а по лицу не приметил, ибо не видел того, — ты мальчик умный. Сам во всём разберёшься, когда время придёт.       Стало Артемию не по себе. Он и сам понимал, что отец уже стар, как Земля, как Бодхо стар, Босу Туроху ещё шерсть на спине, должно быть, взъерошивал, да за крепкий хвост держался, мух отгонял. И знал Артемий, что старых людей забирают в Шэхен, ласково забирают, шепча те слова, которых он ещё не ведал, заворачивая их в ту ткань, коей он ещё не касался, и что больше те люди домой не приходят он тоже знал. Не хотелось ему пока отпускать отца в Шэхен. Чтобы Исидор сам не ушёл, он на всякий случай зацепился за его жилистую шею ладонями, обхватив покрепче, и держал так долго-долго, пока не устал и не вспомнил, что Шэхен они, кажется, уже прошли. Тогда Артемий хватку ослабил и спокойно выдохнул. Значит, не уйдёт сегодня отец-то. Правильно — дела у него тут ещё.       Да и сам он так повторял: я тебя, мол, выучу, и только потом уйду с Землёй разговаривать.       Мало ещё знал Артемий.       Долго ещё до того было. Долго.       — Аба, а у тебя много имён?       — Много, сын. Я и сам не сосчитаю.       — Сколько? — не унимался тот.       — Много.       Артемий приподнял голову, уставился на свои ладони и начал мысленно прикидывать. Считать он пока умел только до десяти, и того, кажется, было совсем мало, поскольку сам отец мог куда больше: и стада он считал, столько называя, сколько сын его не умел, и травы считал, а людей не считал, всё говорил, что, мол, все одни. Всё Уклад, Хатанге. Хатанге было тоже много. Хатанге были в Городе, на краюшках его, на корочках, в сердце немного; Хатанге были в Степи, и это уж точно было больше, чем один. Значит, не одно. Значит ли?       Два… Три… Нет, мало. Для имени мало, наверное. Для друзей хорошо — у него, Артемия, их как раз трое. Для яблок тоже неплохо. Совсем замечательно, если, там, молока три бутылки, или хлеба три буханки, или у состава вагонов — тоже три. А для имён, пожалуй, это уж очень мало.       — А какое твоё любимое? — сдался Артемий, — самое-самое?       Исидор будто бы встрепенулся.       — Нет у меня такого, сын. Все хорошие, все мне дороги.       — Ну-у, — протянул младший Бурах, вытянув губы в трубочку и покачав головой, как упрямый, но добрый телёнок, — ты одно выбери, какое тебе больше всех нравится. А то скучно.       Отец думал как будто недолго, а на деле — успел от одного холма к другому дойти, дорогу перейти, в забор упереться. Наконец, вздохнул. Плечи у него, что под ногами Артемия прежде лежали сгорбленными, будто бы совсем обмякли; голова его поднялась, и он посмотрел в низкое, горячее небо; да и сам он остановился, крепко о чём-то задумавшись. Миг этот, снова короткий, на этот раз успел продлиться целую вечность.       — Исидор, — сказал он наконец тепло, — меня так твоя эже называла.       — Дядя Симон тебя тоже так называет, — возразил Артемий.       — Он по-другому меня называет, сынок. Не так, — Исидор ещё раз вздохнул, тяжелее, и тут, уперевшись о каменную стену первого на их пути дома, осторожно опустил оземь мешок с травами, дары, удей и его, Артемия, у которого, оказывается, затекли ноги, и он чуть не упал, — немного осталось. Сам иди. Тяжко уж мне становится тебя нести.       Артемий не роптал и более отца ни о чём не спрашивал. До самой их двери шёл он кроткий и тихий — и только изумлённо смотрел на то, как Исидор глядит куда-то вдаль, и как взор его, всегда прямой и упрямый, то ли совершенно размылся, то ли подёрнулся трогательной и полупрозрачной дымкой. Очнулся отец только у самого их порога. Молчаливо вытянул из складки робы тяжёлый ключ, повернул два раза в замке, пустил сына вперёд, и пока Артемий стаскивал с шеи надоевший вусмерть платок, наблюдал за ним проникновенно и спокойно, прежде чем его плотно сжатые губы осторожно разомкнулись.       — Ты, Артемий, не забывай — люди по-разному всех называют. И ласково тебя будут звать, и грубо. Ты всего не припомнишь, — улыбнулся он грустно, — только те запоминай имена, что тебе самому нравятся. Какими бы ты сам себя назвал. Так рассуждай; они неласковые могут быть, странные, но ты их запомни, чтоб себя не забыть.       ***       ..У Артемия Бураха было четыреста девять имён, и нравилось ему из них только пять. Хүбүүн было первым из них. Хоть Исидор его так называл гораздо реже, чем по имени или просто сыном, а всё же ему нравилось — врезалось глубоко в память, куда-то туда, откуда его теперь нельзя было достать ни щипцами, ни клещами, ни большим желанием. Вспоминал он о нём тогда, когда забывал, откуда он и для чего он. Для рук вспоминал. Для ног. Для головы.       И он был сын, и никогда, ни на секунду он быть им не переставал.       Второе имя его было Медведь, и помнил его Артемий, чтобы не забыть, на что он готов и на что способен. Хорошее было имя, насмешливое. Имя это ломало ветки, меняло дороги, шло напролом и даже после самой долгой и тяжёлой спячки знало, Кто оно есть. А ещё у этого имени была тёплая шкура, чужой дом, маленькие дворы и алые вечера, проведённые где-то, где не надобно.       И имя это тянулось плотной и тугой нитью, и обрывалось в нужное время.       Третьим его именем было Артемий. С первой встречи Артемий, Артемий с первого взгляда, Артемий с того самого момента, как он нарушил чужую Линию, увёл её в сторону, сместил с игральной доски и не вернул обратно — потому что не хотел, ибо был собой. Артемий на вздохе, Артемий на оклике, Артемий в благодарности, Артемий в мольбе. Он понял отца в самый страшный, самый ответственный момент, и никогда уже больше не сомневался, и ни за что бы не сказал, что всё одно.       Артемий, который сплетает судьбу, любовь и долг; другой, невозможный, страшный человек. Так говорила она, и это, конечно, было не то же самое, как бы его звал Стах или Гриф. Артемий. Артемий.       У этого имени был курсив, наклон, запах чернил, старой бумаги и выполненного обещания. Этого имени он не позволял никому другому.       Четвёртым его именем было Бурах. Бурах был учителем, менху и наставником, а более всего, Бурах был человеком, к которому можно было прибежать с полными руками трав, с полной головой идей, с полной сумой бед и несчастий. Бурах был человеком, который знал всё — как, где и что достать, куда ходить нужно, куда ходить нельзя, куда ходить нельзя вот вообще, и куда ходить, чтобы почти наверняка получить по затылку. Бурах было именем, которое знало, как ломать и чинить. Бурах было именем, которое ведало, а иногда даже было уверено практически наверняка.       Спичка звал его так; и был прав. Ибо только Бурах знал, и только это имя соединяло, склеивало и взращивало снова, забирая обратно то, что было однажды утеряно.       ..А Мишка не называла его никак.       И Артемию это имя тоже очень, очень нравилось.