Музей утраченных оттенков

𓂃🖌

      Я проснулся от двух вещей одновременно: от дикого желания в туалет и от ощущения, что я — бутерброд с сосиской в микроволновке. Тепло было уже не комфортным, а духотворным. И источник этого тепла храпел мне прямо в затылок, а его рука, сжатая в кулак, уткнулась мне под мышку. Осознание ситуации накрыло волной такой же жаркой, как и это ебучее совместное тепло. Я лежал, обнявшись с Феликсом. На заднем сиденье машины. В глухом лесу. «Всё, пиши пропало, — пронеслось в голове. — Концы в воду. Лучше бы замёрз». Я попытался осторожно вывернуться, но его хватка во сне оказалась железной. И тут, краем затекшего глаза, я увидел её. За стеклом, в предрассветной, сизой (серой, блять, всегда серой!) дымке стояла Да-ри-на. В огромном пуховике, с телефоном, поднятым перед лицом. И на её морде цвела такая ухмылка, что Иоганну Гутенбергу, изобретателю печатного станка, и не снилось. Щёлк. Яркая вспышка на секунду осветила салон. — О, блядь, — выдохнул я. Феликс что-то пробормотал во сне и прижался сильнее. А Дарина уже стучала костяшками пальцев по стеклу. — Эй, Ромео и Джульетта! Подъём! Вы живы там? Феликс вздрогнул, как от выстрела. Его тело напряглось, он отшатнулся, ударившись головой о потолок, и я наконец смог вырваться из этих братских объятий. Мы сидели, сбившись в кучу на заднем сиденье, как два школьника, пойманных на разврате в подсобке, и смотрели на сияющее лицо Дарины. Она открыла дверь. Холодный воздух ворвался внутрь, но уже не казался смертельным. — Ну что, мальчики, хорошо погрелись? — спросила она, и в её голосе звенела неподдельная, едкая радость. — Дарина, это не то, что ты думаешь, — начал я, отползая от Феликса, как от гремучей змеи. — Ага, ага, — она закивала, доставая сигарету. — Просто два коллеги-художника изучали…э-э-э…коллективную телесность в условиях экстремального выживания. Поняла. Шикарный арт-перформанс. Надо было записать. — Машина сломалась, связи не было! — выпалил Феликс, его русский от волнения стал ещё более ломаным. — Мы просто…чтобы не замёрзнуть…это биология! — Биология, говоришь? — Дарина прищурилась, выпуская струйку дыма. — Ну, поздравляю, у вас получилось. Выжили. И даже выглядите…трогательно. Особенно на фото. Очень атмосферно. Зимний лес, занесённая машина, двое мужчин в тесных объятиях… Шёдевр. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. От злости. От унижения. От дикого, неконтролируемого смущения. — Удали, блять, быстро! — прошипел я, вылезая из машины и спотыкаясь о заснеженную землю. Ноги были ватными. — Удали эту фотку, сука, или я тебе всю технику в мастерской разобью! — Спокойно, спокойно, малыш, — она делала вид, что задумалась. — Возможно, это как раз тот самый human touch, которого не хватает промо-материалам к выставке. «Художник и его муза в поисках вдохновения». Или «муз». Не уверена в грамматике. Феликс тоже выбрался, красный как помидор (ну, тёмно-серый, наверное, но я чувствовал, что он красный). Он пытался что-то объяснить про пингвинов, но только запутался в падежах. — Ладно, шутки в сторону, — Дарина наконец сжалилась, видя наши поистине мученические лица. — Я не удалю. Это моя страховка. На случай, если ты, Марк, опять начнёшь бузить и отказываться от интервью. Но публиковать не буду. Пока, — она обвела нас оценивающим взглядом. — Вы вообще в порядке? Нужен врач? — Нужна водка, — мрачно сказал я, потирая онемевшие руки. — И чтобы эта ночь никогда не существовала. — Механики уже едут, — кивнула она в сторону дороги, где вдалеке виднелись фары. — Машину починят или эвакуируют. А вас я отвезу в город. И, Марк… — она подошла ко мне ближе и понизила голос. — Не дуйся. Это жесть, да. Но ты жив. И… — её взгляд скользнул к Феликсу, который отряхивал снег с куртки, — кажется, не один. Что, в общем-то, для тебя прорыв. Я ничего не ответил. Потому что ответить было нечего. Она была права, стерва. Дорога обратно в Питер прошла в оглушительной тишине. Я сидел на пассажирском сиденье у Дарины, Феликс — сзади. Мы избегали смотреть друг на друга. Воздух в салоне был гуще, чем в нашей ледяной ловушке. Я чувствовал на своей спине тот самый след тепла, отпечаток его тела, и это сводило меня с ума. Дарина периодически поглядывала на меня и тихо посмеивалась. Как оказалось, почти на всех арендованных машинах есть хуйня для отслеживания местоположения. Так нас и нашли. Она хоть и стерва, но умная стерва. Поняла, что что-то не так, когда мы, два идиота, перестали выходить на связь. Пошуршала по своим источникам и вышла на нас. Страшная женщина. Даже если захочешь спрятаться — все равно найдет. — Кстати, пока вы тут «биологию» изучали, звонок был. От немецкого культурного центра. Интересуются коллаборацией Шилов-Шульц для будущего проекта. Говорят, «динамика противоположностей» их заинтересовала. Я простонал и закрыл лицо руками. — Убейте меня. Прямо сейчас. — Не надо драмы, котик, — фыркнула она. — Это хорошая новость. И, судя по фото, динамика у вас более чем…тесная. Феликс что-то пробормотал на заднем сиденье по-немецки. Звучало как проклятие. Когда мы наконец доехали до моего дома, я вывалился из машины, даже не попрощавшись, и поплёлся к подъезду. Но прежде чем захлопнуть дверь, обернулся. Феликс стоял на тротуаре, смотрел на меня. На его лице была та же гремучая смесь смущения, усталости и какого-то…вопроса. — До завтра? — крикнул он мне вдогонку. — Не звони, не пиши, не приходи, — буркнул я, но без былой злобы. Просто констатация факта, что я сейчас не выдержу никакого общения. Он кивнул, как будто понял.       Я вломился в квартиру, сбросил всю промокшую, пропахшую холодом и…другим телом одежду, и завалился в душ. Горячая вода обожгла кожу. Я стоял под почти кипятком, пытаясь смыть с себя и холод, и этот стыд, и это странное, липкое чувство…благодарности? Зависимости? Хуй его знает. Вылез, завернулся в халат. Телефон лежал на столе. Мигал значок сообщения. От Дарины. Без текста. Просто одна фотография. Я открыл её. И замер. На снимке, сквозь заиндевевшее стекло, в тусклом свете зари, было видно нас двоих. Феликс, прижавший меня к себе, его лицо, уткнувшееся мне в плечо. Моё лицо вполоборота, с закрытыми глазами, с выражением неожиданного, дикого покоя. Мы выглядели не просто согревающимися. Мы выглядели…как одно целое. Заброшенным, замёрзшим, но целым. Это было страшно. Страшнее любой чёрной кляксы на холсте. Потому что это была правда. Правда, от которой я отчаянно бежал три года. Что я не железный. Что я могу нуждаться. Что тепло другого человека может быть не слабостью, а спасением. Но он же, блять, мужик! Я швырнул телефон на диван. Он отскочил и упал на пол. «Всё, — подумал я, глядя в потолок. — Всё, пиши пропало. Теперь у этой стервы есть компромат. А у этого немца…блять, у этого немца есть что-то ещё хуже. Он видел меня без всей моей хуевой брони. И, кажется, даже нарисовал это». Я закрыл глаза. И, к своему ужасу, снова почувствовал то самое тепло. Призрачное, но навязчивое. Как шрам. Или как обещание.

𓂃🖌

      Следующие три дня я прожил в режиме выжженной земли. Не выходил из лофта, не отвечал на звонки, даже на звонки Гоши. Харкался, курил одну сигарету за другой и пялился в потолок, по которому ползали отблески от невской воды — серые, размазанные, как мои мысли. В голове стучала одна и та же проклятая мысль: нас видели. Вернее, одна стерва с камерой увидела. Но этого было достаточно. Моя личная катастрофа, моя унизительная, животная слабость — была запечатлена. Я представлял, как эта фотография гуляет по чатам «Ткачей», как эти пижоны-резиденты хихикают, обсуждая «русского угрюмого мишку и его яркого немца». Меня тошнило. Но хуже тошноты было другое. Навязчивое, физическое воспоминание. Не объятия. А тепло. То самое, которое спасло мне пальцы, а потом, наверное, и жизнь. Я ловил себя на том, что сижу и просто смотрю на свои руки. На чёрные, въевшиеся в поры следы угля, на шрам на костяшке от давней драки. И пытаюсь вызвать в памяти то же ощущение: его больших, шершавых ладоней, растирающих мои до жжения. Не получалось. Оставался только призрак. И от этого было ещё гаже.       На четвертый день в лофт вломилась Дарина. Не стучала. Использовала свой ключ «на экстренный случай». Я уже говорил, что она страшная женщина? Я сидел на полу, прислонившись к дивану, в одних подштанниках, трёхдневная щетина колола ладони. — Ну красавчик, — сказала она, снимая каблуки и косясь на горы бычков в пепельнице-лотке из-под суши. — Готовишься к выставке в образе загнанного волка? Модно. Брутально. — Пошла нахуй, Дань, — буркнул я, даже не глядя на неё. — Мило. Она прошла на кухню, я услышал, как хлопает дверца холодильника. — Пусто. Ну, я так и думала, — вернулась, села в кресло напротив, закинув ногу на ногу. На ней был её фирменный «убийственный» костюм — чёрный, строгий, подчёркивающий всё, что надо. — Хватит ныть, Марк. Ты жив. Выставка через четыре дня. Работы смонтированы, саундскейп Феликса синхронизирован. Остались финальные штрихи, твоё появление и несколько интервью. При упоминании его имени я вздрогнул, будто хлестнуло током. — Никаких интервью. — Будут. Ты не ребёнок. Контракт подписан, — в её голосе зазвенела сталь. — И хватит прятаться. Все уже всё забыли. Да и кто — все? Я? — У тебя же фотка, — выдохнул я. — Она что, сама по себе затерялась в недрах твоего айфона? Она помолчала, достала телефон, покрутила в пальцах. — Хочешь, я её удалю? Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня серьёзно, без обычной едкой усмешки. — Это не шутка? — спросил я хрипло. — Нет. Если для тебя это такой конец света — я удалю. Прямо сейчас. Но сначала ответь мне честно. Ты бесишься из-за того, что кто-то может подумать что-то про тебя и Феликса? Или из-за того, что на этой фотке виден…ну, не знаю…живой человек, а не твоя броня из дерьма и сарказма? Я отвёл взгляд. Она, как всегда, била в десятку. Было и то, и другое. Но второе пугало куда сильнее. — Удали, — прошептал я. Она вздохнула, быстрыми движениями пальцев зашла в галерею. Я видел, как её палец завис над иконкой корзины. — Жаль. Кадр-то сильный. Прямо история в одном фото, — палец дрогнул. — но ладно. Нет — так нет. Она нажала. Показалась анимация удаления. — Вот. Цифрового оригинала нет. Я не делала копий, — она сунула телефон в карман. — Теперь ты можешь делать вид, что ничего не было. Как всегда. В груди что-то болезненно сжалось. Как будто отняли не компромат, а…свидетельство. Доказательство того, что та ночь была не галлюцинацией. — А он? — спросил я, ненавидя себя за этот вопрос. — Феликс? — Дарина пожала плечами. — Работает. Как проклятый. Допиливает последние треки. Видела его вчера — ходит сам не свой, глаза впалые. Спрашивал про тебя. Говорит, звонит — ты не берёшь. Думает, ты его ненавидишь. — Я и ненавижу, — автоматически буркнул я, но в словах не было прежней силы. — Конечно, — протянула Дарина, вставая. — Ненавидишь. Поэтому пялишься в пустоту и не моешься. Классическая ненависть. Ладно, я всё сказала. Завтра в десять утра в «Ткачах». Финальный прогон. Будь человеком, приди. А лучше — будь художником. Остальное — похуй. Она ушла, хлопнув дверью. Я остался сидеть в тишине, которую теперь нарушал только стук моих собственных висков. Удалила. Значит, не будет гулять. Значит, можно делать вид. Но зачем тогда эта пустота? Эта тупая, ноющая дыра вместо ожидаемого облегчения?

𓂃🖌

      На следующий день я всё-таки приполз в «Ткачи». Не в десять, а около двух, надеясь, что все уже разойдутся. Но надежда — первый шаг на пути к разочарованию. В главном зале, где монтировалась экспозиция, вовсю кипела работа. Горел софит, освещая мои чёрно-белые листы, которые висели на стенах, как приговоры. И перед одним из них — большим, с видом на реку из той поездки — стоял он. Феликс. Спиной ко мне. В своих дурацких разноцветных (для меня — пёстро-серых) штанах и простой серой футболке. Волосы, казалось, он уже месяц не красил — у корней пробивался его натуральный, тёмно-песочный (серый! темно-серый!) цвет. Он был неподвижен, словно врос в пол, глядя на хаотичные, яростные линии, изображавшие воду. Я хотел было тихо смыться, но по полу скрипнула щепка. Он обернулся. Мы замерли, смотря друг на друга через ползала. Его лицо…боже, его лицо. Обычная улыбка-одуванчик слетела с него, как маска. Под ней оказалось другое лицо — усталое, напряжённое, с синяками под глазами. Он выглядел так, будто тоже не спал все эти дни. — Марк, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, без привычного раскатистого тембра. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Подошёл ближе, не глядя на него, делая вид, что проверяю развеску. Взял с ближайшего стола пачку сигарет (хуй знает, чьи они, мне похуй), закурил. Рука дрожала. — Ты не брал трубку, — сказал он. — Занят был, — пробормотал я, выпуская дым в сторону потолка. — Я думал…прости меня. За ту ночь. Я поставил тебя в ужасную ситуацию. Я фыркнул. — Ситуацию поставила ебучая машина и твой идиотский план с вылазкой на природу. Остальное было…вынужденной мерой. — Да, — быстро согласился он. — Конечно. Вынужденной. Наступила тягучая, неловкая пауза. В зале гулко стучал молоток, где-то гремели листы фанеры. — Дарина удалила фотографию, — вдруг сказал я, не понимая, зачем это делаю. Он медленно кивнул. — Она говорила. Сказала, что ты потребовал. — Ну да. А то мало ли, — я сделал ещё одну затяжку. — Ты ж понимаешь, какие тут могут быть кривотолки. — Понимаю, — ответил он, и в его голосе прозвучала какая-то плоская, обрезанная нота. Как будто он отрезал кусок самого себя, чтобы сказать это слово. — Не хочу создавать тебе проблемы. Ебаный крот. Он же обиделся. Он думал, что я стыжусь именно его. Немца. Синестета. Мужика. А я…а я боялся того, что было на той фотке. Правды про себя. — Да не в тебе дело, — грубо выпалил я. — Просто…не хочу, чтобы меня жалели. Или обсуждали. И так все смотрят как на экспонат в кунсткамере. Он посмотрел на меня, и в его глазах — этих светлых, сейчас слишком ярких пятнах на сером лице — мелькнуло что-то вроде понимания. — Я не жалею, — сказал он тихо, но чётко. — И не обсуждал. Для меня это была…важная ночь. Страшная. Но важная. Я замер с сигаретой у губ. «Важная». Что это, блять, вообще значит? — Важная тем, что не померли? — съязвил я. — Важная тем, что был не один, — ответил он просто, без вызова. — И ты — тоже. Он повернулся и пошёл прочь, к выходу из зала. Его широкая спина в тонкой футболке казалась какой-то…сжавшейся. Не вписывающейся в пространство. — Феликс! — крикнул я ему вдогонку, прежде чем успел сообразить. Он остановился, не оборачиваясь. — Чё там с саундскейпом? Готово? Он обернулся. На его лице уже не было той усталой напряжённости. Только лёгкое, едва уловимое недоумение. — Да. Готово. Ты хочешь…послушать финал? Я потушил сигарету, раздавив окурок о бетонный пол. — А чё, надо ж проверить, какую хуйню ты там понакрутил под мои работы. Пошли? Он кивнул, и уголок его рта дрогнул — не в широкую улыбку, а что-то мелкое, осторожное. Как первый луч после долгой ночи. И я, чёрт побери, почувствовал, как что-то каменное и мёрзлое внутри меня — дало крошечную, почти неощутимую трещину. (это снова твоя гетеросексуальность, милый. — катабасис).